Глава первая

Под вывороченным наизнанку небом, под истекающими кровью тучами, точно крови этой на земле было мало, под хлёсткими ядерными ветрами и воспалённым гнойником набрякшего солнца он, напрягши руки, одним рывком играючи разорвал врага пополам. Он не издал ни звука усилия, ярости или гнева: не послышалось от него ни вздоха, ни рыка, ни крика — но гортанный вопль боли всклокотнул и оборвался в горле того, кто брызнул наружу кровью и вспоротыми кишками, до забавного похожими на колбасную связку; вот так небрежно и гадко вампир, насосавшийся, как пиявка, перед боем, тот, кто считался сильнейшим в своем воинстве, кого звали неодолимым, рухнул двумя кусками туши, которую Мясник швырнул оземь, в алое море под ногами. Доспехи не спасли; бессмертие не защитило; регенерация была тоже бессильна, если разорвать тело на части, а потом сжечь. Чума Запада, страшный носферату, порождение мрака, повелитель крыс и тлена, предводитель кровавого воинства — он бесславно сдох в один миг: когда Мясник из одного вампира иронично сделал двух то был не бой, то была бойня, ведь боем не зовут забой свиньи служители церкви, Сыны Праха, его тело предали огню, бросив факелы поверх останков, и до ноздрей их вскоре донёсся сладковатый запах гари, мерзкий трупный дух, а от мертвеца, снедаемого пламенем, пошёл в воздух седой дым. Мясник, уничтожив свою цель, остановился от Сынов сбоку, пустым взглядом наблюдая за тем дымом. Дым был бы похож на душу, отлетавшую от тела, если только не знать, что у вампиров нет души, как нет подавно души и у него самого; но он не раз видел, когда убивал людей, как душа отделяется в мгновения смерти или страшной пытки от бренной плоти, покидая её и истаивая в воздухе, точно вздох. До самого горизонта, куда ни глянул бы он, и сам — сын, но пустоты и погибели, не ведающий ни страха, ни жалости, ни любви, ни злости, ко всему безразличный, не воин, не храмовник, не повелитель, а только бездушный инструмент в руках у сильных мира сего — простирался кровавый пар. Он исходил от тел павших в бою людей, которых растерзали носферату. Теперь все они лежали вповалку друг на друге, враги с врагами, и только по цвету доспехов и знамён можно было определить, кто из них кто, но и то не всегда: порой крови, разрубленной плоти, кишок и других внутренностей было в таком избытке, что они лежали дымящейся, не остывшей ещё общей кучей. Кругом были трупы, и в небе уже кружило, спускаясь на поле брани, чёрное вороньё. Некоторые из людей, укушенные упырями во время боя, будучи уже мёртвыми подрагивали. Сокращались их конечности, и сами они тихо ворочались, будто желая сбросить с себя оковы смерти, но для превращения требовалось время, и пока не случилось неминуемого и армия вампиров не восстала бы снова, только с лицами их сослуживцев и друзей, оставшиеся в живых Сыны Праха и солдаты септы принялись их сжигать. Факельщики разошлись во все стороны. Некоторым вампирам головы отделяли от тел и складывали в мешки из ткани, которую трудно было бы прокусить даже щёлкающим челюстям. Эти головы позже отдавали в лаборатории Сынов, чтобы как можно лучше изучить возможности вампирской плоти и крови — чем они так особенны, что их не берут никакие хвори, и как они могут существовать даже без тел? Мяснику было всё равно. Он выполнил свою задачу и застыл на одном месте, не обращая внимания, что одежда была вся в крови, и ею же оказалось забрызгано его лицо. Кровь капала и с его рук, и кабы был на его месте другой вампир, какой-нибудь даже высший носферату, а не простой упырь, подчиняющийся обратившему его хозяину, но он бы испытал жажду или желание коснуться этой крови губами. Его горло жгло бы безмерное стремление сосать кровь. Он не устоял бы. Ноктура глядел в никуда пустыми своими глазами, которые казались каждому мимо проходящему бойцу тусклым отблеском серебряных монет, какие кладут на лица покойникам прежде, чем сложить труп в землю. Всё происходящее после завершённого приказа казалось ему не больше чем ничем — и ничто он и ощущал. Так было, пока к нему не подошёл верховный септон и не сказал: — Следуй за мной. Связанный с тем, кто приказал повиноваться септону, кровной узой, не родственной, а жертвенной, ноктура покорно побрёл шаг в шаг за септоном. Ноктура был выше и мощнее него, который был человеком немаленьким во всех отношениях, но тело его казалось только инструментом, выкованным для боёв в боях же. Это был не могучий атлет и не великолепный красавец, в нем не было аристократической или рыцарской стати, и таких как он — монстров — никогда не отольют в бронзе в качестве памятника, даже если он спасёт десятки городов и тысячи человеческих жизней. Он всегда будет сутуло стоять где-то в тени своих хозяев, тускло поблескивая серебряными глазами, пока мысли продолжат течь сквозь него единым безразличным, усталым от целой жизни потоком. Безымянная собака очередного хозяина. Хлюпая сапогами по крови, которой хватало в таком избытке, что обувь в неё погружалась в некоторых местах до лодыжек, септон и Мясник прошли к высокой каменистой расселине, где их поджидали кони. Возле них клином выстроились начала, целый отряд; некоторые, уже верхом, напряженно смотрели на Мясника, будто на машину смерти. От него исходила неявная, но ощутимая всеми, от людей до животных, угроза. Для него приготовили серого мерина с глазами, покрытыми шорами; мерин тот забился в поводу, переступив копытами в предчувствии своего чудовищного седока, но Сын, державший его, не дал рвануть с места и тихо успокоил, поглаживая по розовому покатому носу. Мясник не желал никого убивать, пока ему не скажут; подойдя к мерину, он дождался приказа — септон велел подняться в седло — и легко в него взлетел, хотя его тяжелое тело и он сам, ссутуленный, поникший, апатичный, казалось, к такой ловкости были не способны. — Надо выдвигаться, — сказал главе начал септон, — пока мертвяки не стали оживать. Пускай наши люди займутся ими, а нам нужно добраться до Вадека. Как можно скорее. В Вадеке была усыпальница, посвященная высшему богу смерти, Нохтле. Глава начал кивнул и направил лошадь обратно, в кровавое поле брани, оставшись за септона. Отряд же сбился в клин. В центре поместили Мясника. Септон и второй офицер были рядом. Обученные боевые кони стремглав полетели по каменистому ущелью, окружавшему замок Нарготраэль: септон помнил, что говорил архонт Сынов Праха. Когда оружие не понадобится больше, его лучше скорее вернуть в покой и тьму, покуда не будет в нём новой нужды. К чему такая спешка, архонт не говорил, но септон догадывался: ноктура покорна, однако ей никто не доверяет. Мощный инструмент, которым можно вершить злые и добрые, всякие, в целом, вещи, лучше спрятать после применения. Как бы сдюжили они с Вестником Запада без него, септон старался не думать. Вестник покорил столько человеческих воинств; он был так силен, что септон лишился лучшего бойца, своего родного брата — того, кто мог бы единственным его победить. И тем горше было видеть, как Мясник, едва привезенный в это месиво крови и плоти, покончил с Вестником неумолимо быстро, практически моментально обезглавив всю вампирскую армию. Некоторые военачальники их были расторопны и скрылись, но это уже пустяки, с этим можно бороться самим. Лёгкость, с которой пал Вестник, была невероятной: септон не поверил бы в это никому, разве что кроме собственных глаз. Это внушало, черт возьми, ужас. Это заставляло задуматься. Кони мчались над бездной, солнце тускло глядело им вслед. Кровавые сумерки наплывали как полагается медленно и чинно, чтобы набросить покров ночи на место жуткой бойни. Страшно, пожалуй, что все самое дикое, жестокое и кровавое, вся эта короткая бесчеловечная сеча случилась при свете дня. Септон думал о том, что будет, если Мясника усыпят, а потом активируют снова, и думал ещё, что случится, если ему прикажут убить не кого-то вроде Вестника, а самого септона, например, или другого из установившейся власти. У монстра ведь нет ни привязанностей, ни амбиций, ни собственных взглядов. Что хорошо, а что плохо он вряд ли знает. Его ничем не подкупить. Ему нельзя пообещать золото, титул, землю, женщину: он как неживой, ему ничего не нужно. Он убьет того, на кого укажет перст хозяина — и септон, косясь на него и понукая лошадь, гадал, как глубока бездна, в которую он может скинуть эту тварь с глазами-монетами, и чтобы для неё всё было кончено. Можно ли убить его падением с такой невероятной высоты? Мясник покачивался в седле. Он выглядел так, словно его не касалось всё происходящее вокруг, и даже если бы догадывался о мыслях септона, не стал бы останавливать его. Или стал бы? Септон задумался и об этом. Архонт утверждал, что монстр безупречен, и он живота не пожалеет, но исполнит приказ: тогда если приказать ему самому броситься в бездну? Сделает ли? Высказать вслух он ничего не успел: вдруг откуда ни возьмись со скал, с расселин сверху на них прыгнули быстрые тени. Людям бежать было некуда, разворачиваться тоже — ущелье представляло из себя отвесные стены и естественную скалу, подобную мосту надо рвом, только вместо рва была мгла, уходящая вниз, к подножиям твердыни, у которой человечество сошлось в бою с вампирами. Те, кто остался в живых — один из отрядов Вестника — бросились на всадников. Те схватились за оружие. Перед септоном свалили нескольких начал вместе с конями; брызнула кровь, небо разрезали крики и шелест вынимаемых серебряных мечей. Какой-то рослый вампир, явно не из упырей, а из носферату, рухнул на серого мерина, и тот жалобно взоржал, но быстро смолк, когда ударом когтистой руки ему рассекли горло. Обливаясь кровью, его туша так и лежала на неподвижном, апатичном Мяснике. Тот, кажется, и не думал драться. Септон вынул свой меч и на скаку разрубил одну из тварей пополам. Дохнуло паром разошедшейся плоти; кишки мертвяка, напитанные чужой кровью, полезли из тела. Труп рухнул наземь. Помощник септона сёк и убивал что есть сил, но и его загрызли, навалившись сверху — его пригвоздило целых два тела, и септон услышал душераздирающий вопль, полный боли. Молодой или старый, верующий или атеист, любой, кто умирал так страшно, раздираемый заживо жадными пальцами и клыками взывал либо к Богу, либо к матери, и здесь не было ничего нового. Пока молодого воина рвали на куски, септон огляделся. Многие из его солдат пали, скоро и его убьют. Тогда он взглянул на залитого собственной кровью Мясника, которого рубил и сёк упырь, и крикнул: — Мясник! Эй, Мясник, ну же! Вставай! Тяжелым ударом он развалил тело ещё одного вампира от горла до паха, и тот рухнул под копыта коня. Септон задохнулся от смрада, изошедшего от внутренностей, и продолжил: — Я приказываю… убить их! Его коня смело огромное чудовищное тело, крик оборвался: — Убить их все… Тогда вампир, до того рвавший Мясника на куски в неугасимой ярости, вдруг вскричал, когда жесткая сильная ладонь сомкнулась на его горле поверх кольчужной сети. Серебряный безразличный взгляд ожесточился. Узкие точки чёрных зрачков сконцентрировались на бледном вампирском лице. Безо всяких усилий получивший приказ Мясник рванулся вперёд и отверз уста. Он обнажил острые как ножи зубы и с утробным рыком впился в глотку носферату, жадными глотками осушая ту кровь, которая текла в его жилах — но ему не принадлежала: сам носферату выпил её из человеческих тел, отняв чьи-то жизни. Мясник вгрызся в плоть, кровь брызнула ему на лицо и пошедший складками, как у скалящегося хищника, нос. Умертвив носферату, он легко отбросил тело в сторону и отшвырнул с себя неподвижного мерина, точно тот был легче вздоха, а после поднялся. И тогда, зловещей тенью скользя между вампиров, которых осталось уже больше, чем павших людей, он начал убивать.