Ночь в театре-"гимн Неземиде"

Рутина Бессмертных Прошло три месяца с рождественского инцидента. Зима в Новом Орлеане уступила место влажной, душной весне, но внутри особняка Майклсонов всегда царила прохладная, неизменная атмосфера вечности. За это время ритм жизни Клеопатры и Никлауса отточился, как лезвие древнего кинжала. Их дни начинались с заходом солнца. Никлаус, как правило, первым спускался в библиотеку, где его уже ждал свежий бокал крови, подогретой до идеальной температуры, и сводки от его информаторов. Клеопатра появлялась позже, всегда безупречная, словно только что сошла с античной фрески. Ее утренний (вернее, вечерний) туалет был ритуалом, занимающим не менее часа — она не просто одевалась, она облачалась в доспехи для очередного раунда их вечной игры. Завтрак проходил в молчании, но оно уже не было неловким. Они обменивались взглядами, краткими фразами, которых было достаточно, чтобы понять настроение друг друга. После — работа. Они превратили один из залов особняка в подобие алхимической лаборатории и исследовательского центра. На огромном дубовом столе лежали разложенные свитки, карты, испещренные пометками обоих, и те самые артефакты — скарабей и черный камень-якорь. Рядом стояли реторты и тигли, где Клеопатра по древним рецептам готовила сложные составы, пытаясь синхронизировать энергии артефактов. Никлаус, чья магия была более грубой, инстинктивной, выступал в роли «испытательного полигона». Под ее присмотром он медитировал, фокусируя волю, пытаясь заставить артефакты работать в унисон. Это был медленный, часто болезненный процесс. Бывали дни, когда его ярость, усиленная камнем, вырывалась наружу, и Клеопатра приходилось усмирять его с помощью скарабея и собственной воли, ее голос, холодный и властный, прорезающий хаус в его сознании: «Контроль, Никлаус! Это всего лишь инструмент! Ты — его хозяин!» После особенно неудачных сеансов он бывал мрачен и зол, и тогда она откладывала свитки и предлагала ему спарринг. Их бои на заброшенной фабрике стали еще более яростными и в то же время доверительными. Он уже не боялся задеть ее, зная, что она парирует или увернется. Она изучала его стиль, предугадывая движения, учась использовать его слепые зоны. Они были идеальными спарринг-партнерами — он, безудержная сила, она — несгибаемая стратегия. Иногда, глубокой ночью, когда город засыпал, они просто разговаривали. Он рассказывал ей о Микенах, о запахе моря и оливковых рощ, о первом ощущении неутолимой жажды после обращения. Она говорила об Александрии, о шепоте заговоров в тронном зале, о том, как пахнет пустыня после редкого дождя, и о последнем взгляде своего сына, который она помнила так ярко, будто это было вчера. Они не говорили о любви. Это слово было слишком мелким, слишком человеческим для того, что зарождалось между ними. Это было нечто большее — признание друг в друге равной силы, родственной души, закаленной в горниле веков, боли и жажды власти. Это было слияние двух одиноких бурь, нашедших, наконец, общий глаз. Ночь в Оперном Театре Однажды вечером, просматривая почту, Никлаус нашел два велюровых конверта. —«Лоэнгрин» Вагнера, — произнес он, протягивая ей один из билетов. — В оперном театре. Кажется, нам пора показаться на публике. Нашей «публике». Он имел в виду сверхъестественную элиту города, которая уже вовсю судачила об их союзе. Визит должен был стать заявлением: их альянс крепок, и они не прячутся. Клеопатра приняла вызов. Вечером она удалилась в свои покои на три часа, и когда вышла оттуда, даже Никлаус, видавший за века всякое, замер на мгновение в немом восхищении. Ее платье было шедевром готического шика. Сшитое из бархата цвета ночи, такого глубокого черного, что он, казалось, поглощал свет, оно плотно облегало torso, подчеркивая каждый изгиб ее тела, а затем ниспадало с завышенной талии тяжелым, струящимся каскадом складок. Длинные рукава-фонарики, подбитые алым шелком, свисали почти до пола, открывая ее тонкие запястья. Но главным элементом был корсет и воротник-стойка, вышитые причудливым узором из серебряных нитей, изображавших стилизованных змеев и анкхи. В ушах у нее сверкали серьги-подвески из черного опала, обрамленного серебром, а на шее, поверх бархата, покоился все тот же обсидиановый скарабей. Ее волосы были убраны в сложную прическу, переплетенную серебряными нитями с мелкими черными жемчужинами. Она была воплощением ночи — царственной, смертоносной и неотразимо прекрасной. Никлаус был одет с присущей ему безупречной, но мрачной элегантностью. Его костюм — классического кроя, из черной шерсти тончайшей выделки, — сидел на нем безупречно. Под пиджаком — жилет из темно-бордового шелка, почти черного в тени, но отливающего багрянцем при свете. Галстук-бабочка была из черного атласа. Никаких украшений, кроме массивного серебряного перстня с фамильным гербом Майклсонов на мизинце. Его сила была его лучшим аксессуаром, и он это знал. Оперный театр замер, когда они вошли. Он — воплощение древней, неоспоримой власти, она — загадочная и прекрасная тьма рядом с ним. Они были идеальным контрастом и совершенным целым. Шепотки затихли, уступив место почтительному, напряженному молчанию. Их ложа была лучшей в зале. Пока оркестр настраивал инструменты, Никлаус слегка наклонился к ней. —Ты затмеваешь всех в этом зале, — прошептал он, его губы почти коснулись ее уха. — И включая меня. — Это и была цель, не так ли? — она ответила с легкой улыбкой, не глядя на него, ее взгляд скользил по толпе, отмечая испуганные и восхищенные взгляды. Музыка Вагнера, мощная и судьбоносная, наполнила зал. И вот, в самый разгар арии Лоэнгрина, Клеопатра внезапно замерла. Ее пальцы вцепились в бархатный барьер ложи. Ее взгляд был прикован не к сцене, а к одной из фигур в оркестровой яме — к виолончелисту, пожилому мужчине с седыми висками. — Что такое? — тихо спросил Никлаус, мгновенно насторожившись. — Смотри, — она едва слышно указала взглядом. — На гриф его виолончели. Прямо под мизинцем. Никлаус присмотрелся. И увидел. На темном дереве грифа была вырезана крошечная, почти невидимая глазу символика. Символ, который они неделями изучали в свитках — комбинация египетского анкха и шумерского знака подземного мира. Их «Ключ Анубиса». — Он не просто музыкант, — прошептала Клеопатра, ее глаза горели холодным огнем. — Он хранитель. Или охотник. Как и мы. Начало Охоты Они не стали ждать окончания оперы. Под предлогом недомогания они покинули ложу, но не театр. Пока публика была захвачена спектаклем, они, словно тени, спустились в служебные помещения. — Он должен быть связан с семьей Дешанель, — тихо говорил Никлаус, прислушиваясь к шагам в пустом коридоре. — Старый род вампиров, коллекционирующих музыкальные реликвии. Они всегда были больше артистами, чем воинами. — Артистами, которые знают цену древней магии, — добавила Клеопатра. — Этот символ... он не просто маркировка. Это заряд. Он резонирует с музыкой. Скорее всего, инструмент — это ключ. Буквально. Их расчет оказался верным. В гримерке виолончелиста они нашли не только футляр с дорогим инструментом, но и потайной сейф, встроенный в стену. Замок сейфа был не механическим, а магическим — он требовал определенной музыкальной последовательности, сыгранной на той самой виолончели. — Проклятье, — проворчал Никлаус. — Мы не можем просто унести ее. Заклятье самоуничтожения сработает. Клеопатра уже изучала ноты, разложенные на пюпитре. Ее пальцы пробежали по страницам. —Это не Вагнер, — прошептала она. — Это... гораздо старше. Древнегреческий гимн. «К Немезиде». Ирония судьбы, не правда ли? — она улыбнулась. — Сыграй это. Никлаус уставился на нее. —Ты с ума сошла? Я тысячу лет не прикасался к скрипке, не то что к виолончели. — А я провела полжизни, аккомпанируя себе на кифаре, — она взяла смычок и протянула его ему. — Твоя мышечная память, мои знания. Мы сольемся, как и наши артефакты. Доверься мне. Это был самый безумный их план. Гибрид, сел за виолончель, а Клеопатра встала за его спиной, положив руки ему на плечи, ее губы у его уха, она дирижировала им, шепча ноты и ритм. Его пальцы, привыкшие сжимать горло врагам, неловко, но с потрясающей силой воли, находили струны. Звук был далек от совершенства, грубый, наполненный первобытной силой. Но он был правильным. Сейф щелкнул. Дверца отъехала. Внутри, на черном бархате, лежал не ключ, а странный предмет — скипетр из темного дерева, увенчанный набалдашником в виде головы шакала, инкрустированной обсидианом. Глаза шакала светились тусклым зеленым светом. Ключ Анубиса. В этот момент дверь в гримерку распахнулась. На пороге стоял седовласый виолончелист, его глаза горели яростью. За его спиной теснились несколько вампиров из клана Дешанель. — Майклсон, — прошипел старый вампир. — Оставь реликвию. Она не для таких, как ты. Никлаус медленно поднялся, держа скипетр в руке. Он чувствовал исходящую от него мощь — холодную, безжалостную, силу судьбы и суда. —Все в этом мире для таких, как я, — ответил он, и его голос прозвучал как скрежет камней. — Потому что я беру то, что хочу. Клеопатра шагнула вперед, став плечом к плечу с ним. Ее теневая сущность зашевелилась под кожей, готовясь к бою. —Вы можете попытаться отобрать его, — сказала она, и ее бархатный голос стал лезвием. — Но учтите, мы только что настроились на одну волну. Представляете, на что мы способны, когда мы... сыграем дуэтом? Охотники стали добычей. Охота только начиналась, но главный трофей был уже в их руках. И в ту ночь, стоя спиной к спине против общего врага, они поняли, что их симфония только начинается. Это была прелюдия к величайшему деянию их бессмертной жизни. Гимн Немезиде Воздух в гримерке сгустился, наполнившись запахом древней пыли, крови и непрожитой ярости. Никлаус держал в руке скипетр с головой шакала, и Клеопатра чувствовала, как его энергия сливается с его собственной аурой, создавая вихрь почти неконтролируемой мощи. В дверях, как изваяния гнева, стояли вампиры Дешанель. Их глава, седовласый виолончелист, чье имя, как выяснилось, было Эдгар, смотрел на них с холодной яростью аристократа, чью святыню осквернили. — Последний шанс, Майклсон, — прошипел Эдгар. — Положи реликвию. И мы позволим тебе и твоей... змее... уйти. Целиком. Никлаус медленно повернул голову, его глаза, уже отливавшие золотым, встретились с взглядом Клеопатры. В них не было вопроса, лишь молчаливое подтверждение. Они оба знали — отступления не будет. Слишком многое было поставлено на карту. Именно Клеопатра нарушила патовую ситуацию. Она не стала атаковать. Она запела. Это был негромкий, низкий звук, скорее напоминающий шум ветра в пустыне, чем человеческий голос. Она пропела несколько нот из того самого гимна Немезиде, но не на языке оригинала, а на том, что был старше — на языке Тьмы, что жила в ней. Эхо ее голоса заставило содрогнуться магические поля в комнате. Свет ламп померк, и тени зашевелились, потянувшись к вампирам Дешанель. — Что она... — не успел договорить один из них. Никлаус понял все без слов. Пока ее пение дезориентировало и связывало врагов, он действовал. Он не стал использовать свою силу. Вместо этого он сконцентрировал всю мощь Ключа Анубиса в одной точке. Скипетр в его руке вспыхнул ослепительным изумрудным светом, и он направил его не на вампиров, а на пол перед ними. Казалось, ничего не произошло. Лишь легкая рябь пробежала по воздуху. Но когда вампиры Дешанель ринулись в атаку, они наткнулись на невидимую, упругую стену. Они били по ней, но их удары поглощались, как капли в океане. Они оказались в ловушке в собственном карманном измерении, в клетке из переплетенных нитей судьбы, которую активировал Ключ. — Изысканно, — произнес Никлаус, с наслаждением ощущая тяжесть артефакта в руке. — Не капля крови. Лишь... изоляция. Клеопатра прекратила петь. Она подошла к невидимой стене, за которой метались в бессильной ярости их враги. —Они никуда не денутся, — констатировала она. — Пока ты держишь Ключ. Но это не постоянное решение. — Кто сказал, что я ищу постоянное? — Никлаус ухмыльнулся. — Иногда достаточно дать урок. — Он повернулся к Эдгару. — Вы хотели сохранить свою реликвию в неприкосновенности. Теперь вы ее часть. Наслаждайтесь вечностью в обществе друг друга. С этими словами он жестом велел Клео выйти, и они покинули гримерку, оставив за собой запертых в магической тюрьме вампиров. Зал оперы был пуст, представление закончилось. Танцующие Тени Вернувшись в особняк, они не сразу заговорили об артефакте. Словно по молчаливому согласию, они отправились в бальный зал — огромное, пустующее помещение с паркетным полом и хрустальными люстрами, зачехленными белой тканью, словно призраки. Никлаус все еще держал в руке Ключ Анубиса. Он казался зачарованным его тяжестью, его скрытым потенциалом. —Он не просто запирает, — сказал он наконец, его голос гулко отдавался в пустоте. — Он... переписывает вероятность. Заставляет реальность принять тот исход, который я выбираю. В ограниченном масштабе, но все же... Клеопатра стояла у огромного окна, глядя на ночной город. —Это сила суда, Никлаус. Власть решать, чья судьба будет исполнена, а чья — отменена. Это не игрушка. — Разве есть что-то более забавное? — он подошел к старому фонографу в углу зала, завел его. Из раструба полились томные, меланхоличные звуки струнного оркестра. Не Вагнер. Что-то более старое, более страстное. — Ты сегодня пела. На языке не подвластом мне. Она обернулась. Ее готическое платье казалось живым пятном мрака в лунном свете. —Это был самый эффективный способ. Они ожидали насилия. Не... резонанса. Он отложил скипетр, поставив его прислонить к роялю, и подошел к ней. —Танцуешь? Вопрос прозвучал неожиданно. За все месяцы они многое делали вместе — сражались, изучали, говорили. Но никогда не танцевали. Она посмотрела на его протянутую руку, затем встретилась с его взглядом. И после мгновения колебания положила свою руку в его. Он не был идеальным танцором. Его движения были слишком резкими, слишком полными скрытой силы. Но он вел с уверенностью, присущей тем, кто привык командовать. Она же двигалась с грацией, отточенной за века на царских пирах и тайных ритуалах. Их танец был не вальсом влюбленных, а поединком, диалогом, продолжением их спарринга, но перенесенным в сферу чистой эстетики и контроля. Он притянул ее ближе, его рука на ее талии была твердой и властной. —Ты скрывала от меня это, — прошептал он, его губы у ее виска. — Свой голос. Свою истинную песню. — Ты скрывал от меня свою способность к терпению и стратегии, — парировала она, ее дыхание смешалось с его. — Сегодня ты не стал убивать. Ты предпочел... импровизировать. Под мои ноты. — Мы становимся опаснее, — он крутанул ее, и бархатные складки ее платья взметнулись, словно крылья ночной птицы. — Вместе. — Мы всегда были опасны, — она позволила себе расслабиться в его руках, на мгновение закрыв глаза. — Но сейчас... сейчас мы становимся единым целым. Ураган и его око. Судья и его приговор. Танец замедлился. Музыка стихла, но они продолжали медленно вращаться в тишине, в лунном свете, пробивавшемся сквозь пыльные окна. Он не отпускал ее. — Этот Ключ... — начал он, и его голос был непривычно серьезен. — Он может изменить все. Не только для меня. Для нас. Она откинула голову, чтобы видеть его лицо. —Ты говоришь о нашем договоре? О троне рядом с тобой? — Я говорю о чем-то большем, — его взгляд был пристальным, почти что одержимым. — С его силой... мы могли бы не просто править этим миром. Мы могли бы переписать его правила. Стереть старые обиды. Создать нечто новое. Для нас двоих. В его словах была не просто жажда власти. Была мечта. Древняя, искаженная, но мечта. О мире, где ему не придется вечно оглядываться на семью, где она не будет вечно скрывать свою суть. — Это опасно, Никлаус, — предупредила она, но в ее голосе не было отказа. Был лишь холодный расчет. — Такая сила привлекает внимание. Не только вампиров или оборотней. Сущностей... подобных той, что обратила меня. Он улыбнулся, и в его улыбке была вся его дикая, безрассудная сущность. —Пусть приходят. У нас теперь есть Ключ. Мы есть друг друга.. Он остановился и, все еще держа ее за руку, подвел к тому месту, где стоял скипетр. —Мы будем изучать его вместе. Мы узнаем его истинный потенциал. А потом... — он взял Ключ Анубиса и протянул его ей, а не оставил себе. — ...потом мы решим, какую судьбу мы напишем для этого мира. Вместе. Клеопатра взяла скипетр. Дерево было холодным, но энергия, пульсирующая в нем, была живой и могучей. Она посмотрела на Никлауса, на его лицо, освещенное лунным светом, на глаза, в которых бушевала буря из амбиций, одиночества и странной, новой для него надежды. Их союз больше не был сделкой. Он не был даже просто симбиозом. В эту ночь, в пустом бальном зале, держа в руках артефакт, способный менять саму реальность, они дали друг другу новую клятву. Клятву со-творцов. Двух бессмертных, решивших, что пришло время не просто покорять историю, а переписать ее. Они стояли рядом, две темные свечи в огромном зале, а в их руках покоилась сила, способная осветить или испепелить целый мир. И для них это было лишь началом нового, самого грандиозного дуэта.