Собаки.

Томми встречает его случайно. По большей части, всю оставшуюся жизнь он будет обвинять грёбаных собак и такую же гребаную крышу, на которую эти собаки его загнали, но это будет всю оставшуюся жизнь, а пока он славно проводит время наверху. Птички не поют, солнце не светит, людей, не толкающихся поглубже в темноту, не разглядеть – идиллия нижних уровней низины жизни. Идиллия Ямы. Он обожает ее вдоль и поперёк и методично настукивает под бит мертвой тишины, пока переводит дыхание. Чертовы собаки. Томми проголосует за мир без них в первую же секунду, едва ему дадут выбор. Он так и так всегда был за коров. — Пацан. Помочь слезть? — долетает снизу, вырывая Томми из гулкого клубка умиротворения. И прикол в том, что такой байт более чем принято игнорировать. Одно из правил здешних мест на серьёзных вещах звучит как "обнаружен кем-то громким – прикинься мёртвым", потому что там, где тихие представляют опасность, громкие её привлекают, а это едва ли не худший исход для стороннего наблюдателя – оказаться свидетелем дерьма. Дерьмового дерьма, потому что, не примите его за параноика, но просто дерьмо внизу превращается в высшую степень дерьма, и это не звучит как что-то, с чем Томми хочет иметь дело прямо сейчас, поэтому да. Итак, Томми про это самое негласное знает, каждый местный знает, что уж таить, – не так много информации для зазубривания. Томми приоткрывает глаз и раздражённо морщится: — Чё тебе? Мужик – он машинально относит его к рядам "потеряшко-похищенных" (тех, кого либо преднамеренным силком, либо великой силой рандома вывозят с верхов сюда, чтобы выторговать побольше у богатеньких родичей), не было бы удивительно со всем шармом его вида – просто смотрит. Буквально. Взгляд сухо и уверенно возведён наверх, на лице одно выжидание. Хочет поиграть в гляделки? Класс, погнали. Из них двоих не Томми надо запрокидывать голову в любом случае. Он скидывает ногу с края и вылупляется в ответ, оставляя глаза заново привыкать к глухому свету. Как и ожидалось, с половину минуты спустя расписанный серебрянными побрякушками и плотными удобными тканями слабак сдаётся: — Так помощь нужна? Томми внутренне кивает – ну точно потеряшка. Для таких у него заранее заготовлена целая речь. — Нет, — прокашливается, артистично выуживая из кармана невидимый листочек и выглядя при этом максимально, как только может, поучительно, — нет, у меня нет телефона на позвонить. Нет, мне не нужен быстрый заработок, как и твои бумажки в принципе. Нет, я не продаюсь. Нет, никто из моих "друзей" тоже. Нет, я не буду распихивать закладки. Плавали – знаем. Нет, я... Мужик хмурится сильнее, чем уже успел с начала монолога: — Ты распихивал закладки?.. —...не вступаю в культ. Нет, я не провожу людей контрабандой. И нет. Я не разносчик пиццы. Даже метафорической, в фиолетовой ленте или что у вас там. Он затихает и расчётливо глядит на мудака, ожидая, пока тот сдастся и свалит в туман. Мудак глядит в ответ с полностью отсутствующими выражением лица, тактом и пониманием, когда тебя шлют нахуй. Ммм, любимое. — Итак, это зна... — Это значит, что ты можешь вернуться к побегу от какой-либо хуйни, от которой ты бежишь, и обратиться к любому другому идиоту. Я, знаешь ли, занят и не настолько идиот. Мужик кивает: — Это значит, тебе не нужна помощь. С речью, разве что. Хромает. Но, думаю, особенности местности. Как и вид. И, кхм, крышевание. Итак, никакой помощи, да? И Томми не оскорбляется, честно. Он не собирается слушать рандомного пиздоуебана, который шатается по девятому (задумайтесь, гниль всего гнилого!!!), выглядя как все еще почему-то дышащий благотворительный фонд для оборванцев. Гнутый воротник, замшевые подвороты рукавов, запонки – Томми даже не знает, откуда знает это слово и что оно значит, но у ублюдка они обязаны быть. Он просто выглядит как человек запонок, и Томми не собирается слушать такого. О чем прямо и заявляет. Ну вы понимаете, прямость – залог успеха. — Я не собираюсь слушать косплеера грёбаного ящика сокровищ, — говорит он как хороший пример человека успешного. — Это выше моей зарплаты. Несуществующей, но очень большой зарплаты, что должно действительно о многом говорить. — Я не- что не так с моим костюмом?! — теперь богатей звучит оскорблённо. Непозволительно оскорблённо для человека, одни часы которого оплатили бы месяц проживания Томми. И кто вообще называет одежду костюмом?! Язык богатеньких детишек с верхних вызывает у него кислоту на стенках горла, и Томми поджимает губы. — Ты – тот, кто надел херню с запонками, и ещё высказываешь что-то мне? — Где ты... у меня буквально нет запонок? — голос звучит истерически-позабавлено. Чуваку действительно пора начать определяться с эмоциями, словно величайшего психолога поколения. — О да, конечно, ты будешь знать, что это слово значит! Даже не сомневался! — Теперь ты просто обижаешься на слова, пацан. Томми вскидывается: — Ты приебался к моей одежде! — Твоя одежда дерьмо! — Ну, твои слова дерьмо, смирись с этим! Мужчина фыркает, но остаётся маячить перед глазами. Томми принимает это за личный проигрыш и хмурит брови. — Какого хрена ты вообще забыл в нижних, выглядя как потомок президента? — Он делает паузу, закусывая щеку. — Прими за оскорбление. Это оно и есть. Огромное. Великое оскорбление. Мужчина вскидывает бровь — умудряясь двигать исключительно ей, не всем лицом, маниакальный паразит, — но вздыхает и жмет плечами. — Гуляю. Собираешься запретить мне... — Фраза рвётся на полуслове. — Погодь, нижние? Я в нижних? Томми закатывает глаза и показательно вскидывает руку на обломки лестницы, прилипшей к стене переулка, и ее разваленные остатки на земле. — Очень похоже на курорт в пять звезд? — пальцы цепляются за парапет, и он подается вперед, оглядывая, как выяснилось и было очевидно, спасибо большое, потеряшку с новым любопытным раздражением. — Ты в девятке. И не то чтобы звучишь похищенно – ты что-то типа лунатика? "Болтаю и хожу без мыслей" здоровяк, да? Не то чтобы удивительно, тебя нельзя оскорбить думающим ни в одном из миров, но... да, лунатизм дерьмо. Томми сочувственно замолкает и кивает, пару раз похлопывая ладонью воздух ака метафорическое плечо мужика. Он также не спускается к нему ни в единой из вселенных, еще чего! Примерно процентов девяносто говорят, что чувак заразный, и это только те, которым Томми верит. Костюмный вздыхает. Он делает это так осязаемо, что Томми принимает за собственный успех отнести его к числу астматических смертников и мысленно похоронить. Как, знаете, способ терапии. Столько стресса от общения с бахвальным бумажником. — Я не собираюсь стоять и выслушивать оскорбления младенца, — вздыхает челочный и зарывается рукой в волосы. — Сказал он и продолжил стоять и выслушивать крайне интеллектуальные оскорбления младенца, — протягивает Томми. После замирает, возмущённо скалится: — И кого ты назвал младенцем, ублюдок?! Мне двадцать! — Мгм. И у меня на костюме есть запонки. — Видишь, ты сам поднимаешь их, а потом ноешь, что их подняли. Я знал, что у тебя какая-то травма с запонками! — Ты упомянул их раньше, — парирует запонконосец, и Томми крепче впивается в стылый бетон, чтобы практически свеситься с края крыши: — Может, это моя психологическая стратегия! Уловка от психолога, не указывай профессионалу, как вести бизнес! — Ты ноешь насчет моей одежды, я более чем могу указывать тебе, как вести бизнес. — Ты выглядишь как бабуин в лавке золотого дерьма, не обвиняй меня в честности! — О боже, ты такой грёбаный ребёнок. — Уебок трет переносицу и имеет совесть выглядеть уставшим. Томми фыркает, откидываясь назад, но давится, слыша продолжение. — Сводить тебя на перекус, что ли? Нихрена не малость застигнутый врасплох, он поднимает бровь, забудьте, поднимает обе брови и два раза моргает на сумасшедшего внизу, прежде чем снова, еще раз, демонстративно оглядеться вокруг. Мужик не реагирует. Так же вопросительно смотрит, как смотрел до шоу одного актера Томми, которое включало ебейше-сыгранное ахуевание на его лице. И шок. Много шока, если говорить об этом. Томми бы на сцену с его навыками. — Ну так? Сгоняем... — Я услышал в первый раз, придурок, — отрезает Томми, борясь с желанием кинуть в незнакомца ботинок. Если он и болтает с галлюцинациями, он хочет делать это красиво. Со спецэффектами и прочим дерьмом, окей? — Поделись чисто по-братски, ты ебнутый? — Голодный, — поправляет мужик, — и ты выглядишь как что-то, что должно лет пять как гнить под землей без еды и воды. Так что предположу, что ты тоже. Итак, раз уж тебе так не нравится помощь, есть будешь? Это не доброта душевная, без обязательств и все такое – я не ел с утра и не ебу, где тут можно схватить еду. Ты точно знаешь все места в округе. Взаимовыгодная сделка, понимаешь? Пошли. И Томми говорит нет. Почти говорит. Потому что, знаете что? Бесплатная еда дорогая, и он реально не собирается отказываться от варика похавать на чужие деньги, пока от него требуется только гребаное присутствие. Томми не подкупаем, но халява есть халява, а он выжат после догонялок с собаками, поэтому да. — Сам слезешь или всё-таки помочь? Он говорит да. Рука цепляется за отрезок стальной, висящей на соплях лестницы, пока Томми скатывается со стены со всем выработанным годами изяществом. — Сам-сам. Я тебя обдираю. *** Через полчаса он уже запихивает в рот что-то безвкусно-хрустящее, что, вполне вероятно, ест полностью неправильно. "Чисто фактически, ты обдираешь моего отца" – заявил странный мужик по дороге в ближайшую пиздецки дорогую забегаловку (самую дорогую, Томми не шутил про воровство), и это, понимает Томми, имеет дохрена смысла. Тяжелейшими математическими, экономическими и психологическими размышлениями он уже выяснил, что придурок не из похищенных – больно спокойный – и не лунатик – дохера неболезненный, – а значит, втянут в благотворительность на чужие деньжищи. Что Томми все еще презирает, но готов смириться с добавкой солоноватых, колючих на вид "шашлыков" на тарелке. Вот правда, ему посрать, пока еда обеспечена. Засудите его за это. — Съедаю богатых, — фыркает он между чавканьем, уперевшись глазами в быстро редеющую кучу красноватых вкусных загогулин, — ты следующий. — Я в ужасе, — хихикает мужик и наматывает на вилку макароны странного оттенка. Они больше напоминают водоросли, но не Томми заявлять, он тут за чужие финансы. — Ты жрешь водоросли, морской индюк, — ан-нет, ему. — Это вид лапши. Фунчоза или что-то вроде. Или что-то вроде. Томми морщит нос, отрываясь, чтобы оценить зеленоватый моток на чужом блюдце. — Мерзость. Вы друг-друга стоите. — Я кормлю тебя, поганец, — без злобы усмехается запонконосец, тыкая в его сторону вилкой. — Чуть больше уважения. — Не моя вина, что у тебя нет вкуса, — пожимает плечами Томми, пихая в рот очередной завиток. — Мне продолжать называть тебя запонконосцем в голове, или ты будешь уважаемым кошельком и скажешь, как тебя зовут? Мужик давится и тянется за стаканом. Томми стоически побеждает желание отодвинуть мутное стекло с красноватой жидкостью подальше. — Думал, ты уже понял. Я Уилбур Сут. Не запонконосец, у меня даже нет запонок, пожалуйста! И после выжидающе смотрит. Как смотрят, знаете, знаменитости на непонимающих альцгеймеровских бабушек, когда те их не узнают. Томми не бабушка и прямо сейчас поглощает вторую порцию странно-дорогущего дерьма, оплаченного уебком, поэтому кивает. Пихает в рот вилку, хрустит еще одной загогулиной. — Ооо, тот Уилбур. Сут. Понятно. — И тоже смотрит. Второй раунд гляделок, который он не намерен проигрывать. — Круто встретить. За секунду до того, как это станет неловким, Уилбур отрывается (еще один продутый матч, лол) и фыркает: — Ты без понятия, кто я, не так ли? — Откровенно не ебу. Я вне политики. Снова хмыканье. — Мм, почти. Не политика, я журналист. Знаешь, главный потоковый канал, всегда прайм тайм, забитый час. Сотни статей, — и это звучит практически гордо. Томми кивает, хотя и видел телевизор в последний раз года два назад. Работающий, он имеет в виду. Все не настолько плохо. В любом случае, журналисты – тема понятнее, тут вопрос в другом. — И ты здесь, чтобы что? Подчеркнуть бедность районов? Власть подъебать? — Очередная загогулина улетает быстрее. Если его и гонят, то только с вылизанной тарелкой. Томми щурится на Уилбура с нескрываемой насмешкой. — Ебать тактика, профи своего дела. Я интервью не даю, ищи других придурков. Нам тут и без ваших камерных хуебесов прекрасно живётся. Уилбур кивает так, будто понимает, и протирает рот салфеткой. Салфеткой рот, блять. Томми внутренне больно от этого, отчего губы почти машинально кривятся. — Я здесь, чтобы поесть, — начинает Уилбур, позвякивая металлом по отполированной белизне тарелки, — а вообще, я заблудился. Ну, вроде того. Зашел не в ту дверь. Со всеми бывает, ты понимаешь. Наглейший наеб, Томми чует его за три версты. — Ты не можешь просто заблудиться в нижние! — громко заявляет он на весь пустой зал. — Ты либо здесь по своим причинам, либо по чужим, нету третьих вариантов. Не наебывай учёного, Уилбарий. — И не планировал. Добавку будешь? — мужчина кивает в сторону полупустой тарелки Томми, и тот хмурится. — Ты меня подкупаешь. И отвлекаешь. И забалтываешь, подлый ублюдок. Уилбур смешно морщится и театрально кивает: — Ни в коем случае. Еще креветок? Ах, креветки. Название такое же стремное, как и вкус. — Нахера спрашиваешь, ясное дело, — кивает в ответ Томми и наблюдает за тем, как тот заказывает третью порцию им на стол. Официант выглядит испуганно и вдохновенно одновременно, будто выиграл в гребаной лотерее коллекционного динозавра. Ебаные богатеи. — Ты скоро сваливаешь? — Уже соскучился? Пацан, я польщён. — По еде разве что. Уилбур ухмыляется и жмет плечами, высматривая в дешево-роскошном убранстве зала часы. — Минут через двадцать, успеешь доесть или с собой лучше? — Я в деле, — фыркает Томми, азартно стуча в стол обратным концом вилки. — И глупо с твоей стороны предполагать, что я не возьму с собой четвертой порцией. Это проверка. Такая, на любителя. Пол под ним все равно, что стеклянный, и Томми шагает нарочито неосторожно, прощелкивая носком ботинка каждую возможную трещину до того, как поверхность превратится в затвердевший камень. Уилбур хмыкает – все так же понимающе, заставляя Томми нахмуриться – и кивает, поднимаясь с просиженного кривого стула. — Пойду закажу заранее. Дождись этой и не съешь стол, щас вернусь. И отступает к барной стойке с единственным присутствующим с ними в зале человеком. Официант из-за его плеча смотрит на Томми так, будто тот повесил луну в этом уебанском местечке. Томми смотрит Уилбуру вслед сощурившись. После тоже кивает в никуда и отворачивается к темному окну. О, он определённо винит собак.