Часть 1

*** В те дни, когда Арда была еще юна и неустойчива, когда Валар трудились над созданием мира, а огни Земли еще бурлили в ее недрах, произошло событие, что надолго осталось в памяти Айнур. Было это в час, когда Аулэ укрощал пламя великого вулкана в северных пределах, стремясь придать порядок каменным основам мира. Внезапно из самого жерла огненной горы вырвался столп пламени, но то было не простое пламя - в нем обретал форму один из Майар, чья сила была велика среди духов огня. Майрон явился подобно живому воплощению стихии: его волосы струились огненными потоками, словно расплавленное золото, смешанное с медью недр земных. Каждая прядь двигалась независимо, как языки пламени, что лижут воздух в поисках того, что можно пожрать. Кожа его сияла, словно металл в горне, а глаза горели внутренним светом, превосходящим яркостью звезды Варды. Тело, что он избрал себе, было совершенством красоты и ужаса одновременно. Высок был Майрон, и сложен безупречно, каждая линия его облика говорила о силе и грации. Но в этой красоте таилось нечто тревожное - слишком яркой была она, слишком пленительной, подобно огню, что манит путника в ночи, но может его же и погубить. Валар остановили свои труды, пораженные этим явлением. Мандос нахмурился, ибо видел он нити судьбы, что темными тенями плелись вокруг огненного Майа. Варда отвратила взор, чувствуя в этой красоте семена будущей тьмы. Лишь Аулэ, владыка огня и металла, приветствовал нового слугу, не ведая еще, какую цену придется заплатить за это решение. И стоял Майрон среди дымящихся камней, прекрасный и страшный, а вокруг него воздух дрожал от жара, и сама земля, казалось, трепетала под его стопами. Так началось время его служения, что обернется впоследствии великим горем для Детей Илуватара. Голос Майрона, когда он впервые заговорил, был подобен шуму расплавленного металла в тигле - низкий, завораживающий, с металлическим отзвуком. Слова его лились медленно, словно он взвешивал каждое, и в них слышались отголоски песни творения, но искаженные, преломленные через призму его собственного понимания гармонии. "Я пришел служить великому делу," - молвил он, склонившись перед Аулэ, и в этом поклоне была грация хищника, что готовится к прыжку. Волосы его при движении оставляли в воздухе золотистые искры, что медленно угасали, падая на камни. Аулэ принял его служение, ибо велика была нужда в умелых руках для обустройства мира. И воистину, искусен был Майрон во всех ремеслах - металлы повиновались ему, словно живые существа, огонь плясал по его воле, а камни обретали под его прикосновением формы невиданной красоты. Но в каждом его творении таилась странная притягательность - кольца выходили из-под его рук чересчур совершенными, клинки - чересчур острыми, а украшения пленяли взор так, что трудно было от них отвести взгляд. Другие Майар сторонились его, чувствуя в нем что-то неуловимо чуждое. Лишь Оссэ, мятежный дух морей, иногда подолгу беседовал с ним, и после этих бесед глаза Майрона горели еще ярче, а улыбка становилась острее клинка. Проходили годы Валар, и Майрон постигал тайны ремесла, но не только их. Он изучал природу власти, наблюдая, как Валар повелевают стихиями, как подчиняют своей воле саму материю Арды. И чем больше он познавал, тем сильнее разгоралось в нем некое неназванное желание - не просто служить, но и повелевать, не просто создавать, но и владеть созданным. Временами, когда он думал, что никто не видит, форма его менялась. Пламя волос становилось темнее, в глазах мелькали красные искры, а тень от его фигуры ложилась не так, как должна была бы. Словно в самой сущности его начинала проявляться какая-то червоточина, что со временем должна была разрастись и поглотить все его естество. Так проходили дни мира, и Майрон рос в мощи и знании, но вместе с ними росло и нечто другое - семя той тьмы, что впоследствии прославит его под именем более страшным, чем Майрон Восхитительный. Ибо красота без мудрости есть лишь приманка, а сила без смирения - путь к погибели. В те времена, когда Две Светильни еще озаряли Арду своим ровным сиянием, случилось так, что Майрон впервые узрел Мелькора. Темный Валар пришел в чертоги Аулэ под предлогом изучения новых сплавов, но взор его тотчас упал на огненного Майа, что склонился над наковальней, выковывая цепь из металла, подобного расплавленному солнцу. Мелькор остановился, пораженный. Даже он, могущественнейший из Айнур, не мог не признать совершенства созданного Майроном облика. Но более того - он узрел в нем родственную душу, ту же жажду превосходства, что горела и в его собственном сердце. "Воистину, брат Аулэ," - промолвил Мелькор, не сводя глаз с Майрона, - "умел ты выбирать слуг. Не всякий день являет Арда таких мастеров." Майрон поднял голову, и их взгляды встретились. В тот миг словно две звезды столкнулись в пустоте - искры света и тьмы смешались в воздухе между ними. Мелькор увидел в золотых глазах Майа отражение собственных амбиций, а Майрон узрел в темном Валаре того, кто не просто служит великому замыслу, но дерзает его переделать по своему разумению. "Господин мой," - склонился Майрон, но в голосе его прозвучали нотки, которых прежде не слышал даже Аулэ - нечто среднее между почтением и вызовом. С того дня начались тайные встречи. Мелькор приходил в кузницы Аулэ все чаще, и каждый раз подолгу беседовал с Майроном. Они говорили о совершенстве форм, о том, как можно улучшить творение Эру, о необходимости сильной руки для наведения порядка в хаосе. Слова Мелькора падали на благодатную почву - ум Майрона, острый как выкованный им клинок, жадно впитывал новые идеи. Постепенно облик огненного Майа начал меняться. Прежняя дикая красота огня обретала более утонченные, но и более холодные черты. Волосы его, некогда подобные живому пламени, стали походить на струи расплавленного золота - прекрасные, но смертоносные. Глаза горели не теплым светом очага, а холодным огнем звезд, что горят в пустоте. Аулэ, поглощенный великими трудами по устройству основ мира, не замечал перемен в своем слуге. Лишь Йаванна, супруга его, иногда с тревогой поглядывала на Майрона, когда тот проходил мимо ее садов. Растения склонялись от него, словно чувствуя нечто враждебное жизни, а птицы умолкали, пока он не скрывался из виду. Наконец пришел день, когда Мелькор открыто восстал против Валар, разрушив Светильни и повергнув мир во тьму. И в тот час Майрон стоял перед выбором. Пламя его сущности металось между верностью Аулэ и соблазном власти, что обещал Мелькор. Он выбрал тьму. Покидая чертоги своего господина, Майрон в последний раз обернулся. Его красота в тот миг была ужасающей - совершенной и безжалостной, как геометрия кристалла или лезвие меча. Аулэ стоял среди разрушенных творений, и глаза его были полны печали, ибо понял он наконец, какую змею пригрел в своем доме. Так покинул Майрон свет и ступил на путь, что приведет его к трону в Барад-дуре и к имени, от которого будут содрогаться все народы Средиземья. Но это уже иная история, темная и полная скорби.