Не поздно ли?

Березовые листья, окутанные осенним холодом, трепетали на ветру, который приносил с собой легкую горечь. Этот ветер был не просто дуновением; он пронизывал пространство, обнажая все скрытые чувства и тревоги. Маленькие орешки, плоды березы, словно потерянные души, взмывали в воздух на своих тонких крылышках, покидая ветви, которые еще недавно были полны жизни. Их падение оставляло за собой пустоту, словно они уносили с собой частички самого дерева — его воспоминания, его надежды. На стволе дерева величественно раскинулась чага, черная и мрачная, как старая рана, что никогда не заживает. Она поражала сердцевину дерева своим непоколебимым присутствием, напоминая о том, что даже в самой крепкой жизни есть место для разрушения. Каждый раз, когда ветер заставлял баклу слегка покачиваться, казалось, что она шепчет о чем-то давнем и забытом — о времени, которое уходит, оставляя лишь тень. Внизу, среди опавших листьев, красные муравьи неустанно трудились, их маленькие тела были искрами жизни в этом мрачном пейзаже. Они без усталости переносили свою добычу, но туннели и ямы, оставленные ими же, выглядели как предвестие неизбежного конца. В их неумолимой спешке было что-то зловещее — будто они знали, что время неумолимо движется к своей цели, и каждое мгновение приближает их к тому, что должно произойти. Сквозь эту картину пронизывал мрак осени, наполняя воздух ощущением неопределенности и тревоги. Каждое дыхание казалось тяжелым, каждое движение — замедленным. В этом мире, где жизнь и смерть переплетались в непрерывном танце, даже самые простые вещи становились обременительными. И когда листья тихо шуршали под ногами, а ветер продолжал свой путь, казалось, что сама природа знает: за каждым мгновением скрывается нечто большее — нечто мрачное и неизбежное. Бледная рука коснулась хрупкого ствола, а за ней — сухая часть коры осыпалась с тихим хрустом. Белая часть моментально открыла свою черную сторону, причем не намеренно — одним лишь грубым касанием. И дело вовсе не в том, что светлая часть давно уже иссохла и все ждала своего времени, чтобы осыпаться именно под этой рукой, именно после этого грубого жеста. Посмотрев на руки, довольно легко обнаружить крошки — остатки коры, что разрушились, осыпались, опустились наземь. Они острые, где-то с кривыми, где-то с ровными краями, словно кора сама готовилась сломаться, но сомнения в последний момент оборвали всю идеальность так полюбившейся природой геометрии. Они словно безболезненно пронизывают ладони тонкими иглами, и хоть тряси этими руками, хоть протирай их о свои штаны и кофту, они останутся на месте, будто бы приклеенные клеем к бумаге. Но лишь дай время – и они сами опадут, как только руки остынут от пота и перестанут быть липкими. Оторвутся, не оставив следа, без боли, без чувств и эмоций. Опадут, как сухие листья тяжелой осенью. Тяжелой, потому что мрак с каждым часом все больше заполняет светлый день своей тьмой, все меньше и меньше давая чистой благодати время на жизнь и процветание. И свет свой, что явен дальше и дальше, теряет яркость, отдавая свое законное, отвоеванное место мутности. А осень – лишь время, период, сезон, усугубляющий итак усугубленное, теряющий цвета и интенсивность, желание, внимательность. Апатия приходит с ней, поглощая в свои длинные когтистые руки все, что видит пред собой, уничтожая их, казалось бы, последние счастливые дни. И природа засыпает, теряя контраст свой, увядая на глазах. Все застывает, превращаясь в безмолвных статуй, пусто смотрящих под шапкой измора, скрывая все свое великолепие. Руки зудят: солнце хоть и греет, но холодный ветер неприятно обдувает худое тело, не только леденя ладони и пальцы, испаряя всю влагу в нежной коже, но и пробирая до костей своим морозом наступающих зимних дней, под сам длинный ворот. Она вздрогнула плечами, когда ледяной ветерок прошелся вдоль ее лопаток по коже. – Лидия! – Окликнул ее знакомый до боли голос, с уже знакомой хрипотцой. Она оглянулась, заставляя рыжие волосы пламенным кольцом окружить ее плечи. Зеленые глаза на солнце сейчас казались двумя яркими изумрудами, хотя обычно напоминали самую утреннюю лесную траву с каплями росы. Ореховый ободок зрачка, всегда прожигающий кости до пепла, сейчас будто бы поблек в невероятной зелени глаза. Удивительные рыжие ресницы, от самой природы длинные, вновь были подкрашены черной тушью и подкручены, острее делая взгляд, настолько мягкий и беспокойный. И взгляд этот был направлен на него и только. Он. Он любил ее веснушки. Словно россыпь солнечных лучей, усыпанных на ее аккуратном носике, переносице и щеках. Он любил, когда она улыбается, и он видел, чувствовал, как свет, что излучает ее улыбка, поглощает его, растворяя все свое естество в этом ощущении. Он знает, что правый ее клык всего на миллиметр короче левого, знает, что у нее с детства привычка сжимать губы бантиком в моментах раздумий, знает, что она накручивает свой рыжий локон на пальчик с всегда красным маникюром, когда не может сконцентрироваться, знает, и помнит. Он любит ее бархат голоса, когда она отвечает на его звонок посреди ночи, или когда будит своим после кошмара, или все таки видения? – Лидия! – кричит вновь он, подходя ближе к ней. Сейчас он лишь пятно вдали темного длинного леса. Их окружают густые ветви берез, через который не может проникнуть солнечный свет. А она опустила взгляд вниз, рассматривая свою ладонь, на которой остались частички той самой опавшей и иссохшей коры березы. Они создали собой какую-то форму, но какую — понять она все никак не может. А если перестать искать смысл там, где его нет, оправдываясь привычкой и неверием в простоту? Ее уже холодная, промерзшая рука оказалась меж теплых грубых мозолистых пальцев, и она подняла взор. Когда-то грубая щетина, превратившись со временем в бороду, никак не могла скрыть мягкость его лица, и теплый взгляд, направленный в ее глаза, растоплял в ее сердце те глыбы льда, нарощенные временем и судьбой. Он мягко повернул ее руку ладонью вверх, и посмотрев сказал, так сладко, так… обычно: – Довольно трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно, когда ее в ней нет, – он мягко поднял свой взгляд, накрыв ее ладонь своей. – Что… – протянула завороженно, так и не оторвавшись от его карих глаз. Цвет терпкого кофе средней прожарки, которое любит она, и любит он, как всегда заметив. Цвет надежности и усердия, потому что именно так Лидия может описать его, Стайлза, глаза. А совсем светлые вкрапления в радужке любит сравнивать с лучами солнца, ведь знает, что он думает также о ее веснушках. Ей мило и радостно проводить параллели, из ночи в ночь говоря себе, что эти самые пятна на ее лице становятся ярче из-за его глаз, из источника солнечных лучей, и она, кажется, совсем сходит с ума, думая, что их становится больше после хотя бы единственного его взгляда на нее. – Ты с усердием рассматривала свою ладонь с остатками коры, и начала раскачивать головой в разные стороны, а так ты обычно делаешь, когда пытаешься разгадать загадку. – он хихикнул, наклонив голову набок, а Лидия замерла. – Да… Ты прав, – протянула она. Сколько бы времени не прошло, она каждый раз всегда удивляется тому, что он замечает. Он знает ее больше, чем она, он понимает как она отреагирует на то или иное, что скажет и как. Знает, как защитить ее от себя самой же, чего нет у нее. – Стайлз… – выдыхает она, сжимая свои губы, накрашенные уже не ярко красной помадой, как раньше, а лишь увлажняющим бальзамом. Она смотрит на его взрослое лицо, хотя, вроде как, они виделись абсолютно недавно. Но только сейчас заметила морщинки в уголках его глаз. Темные круги под глазами и пустоту в самих зрачках. Седые пряди в волосах и бороде сбивали ее с толку, и она открыла глаза, посмотрев на него совсем по-новому. – ты… как давно ты носишь очки? – Мое зрение стало ухудшаться после Ногицунэ, Лидия, – выдыхает он так, словно привык. Просто привык к тому, что никто не знает, не помнит, не спрашивает. – Ты же носил линзы, потому что тебе не нравились очки. И глаза его загорелись. Он не простит себе никогда то, что смог забыть кто она такая. И дело вовсе не в ее силе. Стайлз мягко улыбнулся. Устало, измученно, но действительно счастливо и спокойно, впервые за долгое время. Он стал больше, в действительности больше, чем был. Сложно сопоставить Стайлза-подростка и Стайлза-нынешнего. Сложно, потому что грязи, тяжести и лишнего груза на нем больше, чем раньше, а усталость берет свое, оставляя на месте опустошение и тоску, иссушает до костей, до боли, до страха. Мягкий шаг вперед и хруст под ее ногами. Уже сухие ветки, надломленные с деревьев, не впитывают влагу дождливых дней. Она смотрит в его глаза, видя в них такое привычное, родное тепло, привязанность, желание. Его искренность, его вера заставляют кожу покрываться мурашками. Или это все таки вновь ветер, прошедший меж ее лопаток? Теплая мужская рубашка, как раз для осенней погоды, накрывают ее плечи. Он застегивает пуговицы, скрывая ее руки внутри, в тепле, и смотрит в глаза не отрываясь. И он не так понял ее мурашки, пробежавшие по шее. Как же объяснить то, что их стало больше? И вовсе не от холода. – Ты вновь нашел меня, – кротко улыбнулась она, почти растворяясь в его глазах, которые преследуют ее которую ночь и день,. Глазах, в которых она так нуждалась, и которые так были нужны ей все это время. Она сделала шаг вперед, к нему, к его теплу. – Я всегда найду тебя, Лидия, потому что знаю, что ты всегда там, где будет северный ветер. – тихо сказал он, боясь нарушить этот хрупкий искренний момент. Это самый интимный момент в их жизнях, интимнее поцелуев под луной или дешевую комедию, интимнее секса после долгой разлуки или в ванной. – Ты приходишь в середине осени, чтобы найти меня, но всегда уходишь после начала зимы, – протянула медленно и тихо она, подходя ближе, почти впритык, не сводя своего взгляда с его. – Скажешь остаться и я останусь. – Тогда останься.