Часть 8

Он- слизеринец, которого опасались не за фамилию, а за взгляд.Он не поднимал голос-он смотрел долго, пристально, с ленивой полуулыбкой, от которой у старост терялся дар речи, а девушки забывали свои принципы. Он был холоден — не в смысле злости, а в этой изысканной, притягательной отстранённости. Как если бы всё происходящее его забавляло, но не по-настоящему интересовало. Темноволосый, с чёткими скулами и вечно немного сонным, но острым взглядом, он был как из тех романов, которые читали по ночам старшекурсницы, пряча обложки под учебниками по зельям. Тео умел говорить. Но чаще молчал. И это играло на него. Его манера общаться была тонкой, почти интимной — чуть наклониться, чуть задержать паузу, сказать что-то на грани безобидного и неприличного, — и всё. Девушки путались в себе. Он был не влюблён в девушек — он был влюблён в сам процесс: как легко они раскрываются, как быстро хотят верить, что с ним будет иначе. Что в нём есть что-то большее, чем просто очередной слизеринский красивый ублюдок. Но он — слизеринец до мозга костей: хитрый, расчётливый, холодный. Он не лгал. Просто не говорил правды целиком. “Это была всего лишь игра, милая”, — говорил он, застёгивая рубашку после встречи под трибунами. И она плакала. А он — шёл на зелья, идеально собранный, с лёгким запахом мяты и свежести, с волчьей ухмылкой на губах. Он знал, как использовать своё лицо, свой голос, свой факультет. И делал это с грацией, достойной потомственного аристократа. Он не вёл счёт. Но если бы вёл — он бы выигрывал. Она-не типичная гриффиндорка, бросающаяся с кулаками и руководствующаяся благородными порывами. Ее храбрость-в выдержке.Ее сила в контроле. Хладнокровная, сдержанная, невероятно собранная.Она держит дистанцию интуитивно.Не потому что боится сближения-потому что считает это слабостью. Она не доверяет легко и не прощает быстро.У нее сильное чувство собственного достоинства, границы расставлены четко, и перейти их-редкая привилегия.Она не нуждается в признании, не стремится нравиться.И уж точно не позволяет собой манипулировать. Она не боится одиночества.Более того-ей в нем комфортно.Она не ищет компанию, но умеет быть лидером.Ее уважают даже те, кто ее не любит. Ее зеленые глаза-тихий омут, который может затянуть.Каштановые волосы всегда идеально уложены-признак породы.Ее фамилия-визитная карточка.Не существует ни одного человека, который не знал бы ее семью.Но ее стремление-сделать свое имя, отдельное от семьи. Неужели Нотт подумал, что она сразу кинется к нему в объятия?Или он слишком глупый, или считает такой её. Он начал игру.Хорошо отрепетированную, многослойную, продуманную до мелочей. Он не был искренним. Ни в лёгких замечаниях, ни в тихих комплиментах, ни даже в «неожиданно» забытом свидании. Он интересовался ни ею.Он интересовался реакцией. Он не влюблялся-он анализировал. Хочешь играть, Нотт?Жаль, я уже не узнаю финал этой партии. *** Ты правда думаешь, что отличаешься от остальных, Джеймс? Он знал таких. Много. Умные, острые, закрытые. Ставят стены повыше, делают вид, что никто не может их тронуть. Гордятся этим. Именно поэтому их интереснее ломать. Он не чувствовал к ней привязанности. Ни влечения, ни желания чего-то настоящего.Это была стратегия. Он видел в ней задачу. Сложную, но решаемую. Как особенно упёртую шахматную партию, где фигура считает себя неуязвимой. «Ты просто закрыта, но не недосягаема» Он уже видел, как она будет смотреть иначе — когда под его словами дрогнет голос, когда впервые промолчит, не зная, что ответить. Когда потеряет самообладание. Хоть на секунду. Вот тогда он и закончит. Не обидно, не зло.Просто… по-своему красиво.Интерес закончится — и он пойдёт дальше.Так было уже много раз. Он не будет грубым, не будет даже обманывать. Он даст ей всё, что она хочет услышать — ровно столько, сколько нужно, чтобы она перестала быть той, кем кажется. Чтобы начала нуждаться, а потом — просто уйдёт. Потому что она не исключение.Просто ещё одна игрушка с красивым лицом и сложной прошивкой. Он не сомневался ни в себе, ни в финале. *** Он думал, Джеймс была пьяной до беспамятства в тот вечер после вечеринки, а что если все это было подстроено?Что, если ее «особенно я люблю тебя, Теодор» было ненастоящим?Она не могла доверять какому-то парню, с которым была в не лучших отношениях на протяжении трех лет.Ей нужно было узнать его получше-лишь тогда она могла понять его намерения. Не казалось ли, что все происходило слишком быстро?Мимолетная встреча, сразу за которой последовало первое «свидание», которое, какая жалость, Нотт благополучно «проспал».Сразу после этого, еще одно- «настоящее» свидание. Джеймс была наслышана о его характере от сокурсниц.Они с Гермионой всегда его недолюбливали-все было слишком мутно и с Теодором, и с его пассиями.И вдруг Теодор внезапно решил проникнуться высокими чувствами к Джеймс. План был идеально подготовлен: невинные девчачьи разговоры : «Что ты к нему чувствуешь?Он тебе нравится?Какие вы милашки!», фальшивые диалоги про чувства, загадочность на встречах с парнями- это было продумано до мелочей. Отлично, Нотт-Джеймс. Хочешь играть-партия начинается.Но кто же все-таки выиграет в этом бою?Белые или черные-неизвестно. Известно только то, что игра обещает быть интересной. *** Седрик стоял на берегу озера, словно часть самого пейзажа — молчаливый, погружённый в свои мысли, как в глубокую воду перед собой. Ветер легко трепал его волосы, а подол пальто колыхался от каждого порыва, будто дыхание самого вечера касалось его плеч. Озеро было спокойным, почти зеркальным, только редкие круги от упавших с деревьев листьев разбивали его гладь, будто невидимая рука касалась поверхности воды, оставляя за собой едва уловимые следы. Седрик смотрел вдаль, туда, где небо сливалось с горизонтом, и в его взгляде была тишина — не пустота, а та особенная тишина, которая рождается от долгого ожидания, надежды, которую он не позволял себе отпустить. Руки он сунул в карманы, словно пытался согреться не от холода, а от чего-то более глубокого — от одиночества, от несказанных слов. Шаги за спиной Седрика были почти неслышны, но он почувствовал их — как чувствуют приближение дождя или перемену в воздухе. Он не сразу обернулся, ему даже показалось, что это снова игра воображения: её шаги, её дыхание, её присутствие, которое он столько раз представлял рядом. Когда он повернулся, Диана уже стояла перед ним — неуверенно, но без тени привычной холодности. В её взгляде больше не было той отстранённой недосягаемости, которой она так часто пряталась от мира. Только усталость… и что-то тихое, глубокое, как озеро за его спиной. — Я не знала, как подойти, — призналась она, и её голос звучал иначе, чем прежде. Мягче. Настояще. — И всё же подошла, — ответил он, и в этой простой фразе было больше, чем можно было бы сказать за целую книгу. Они молчали. Она не оправдывалась, не объяснялась, просто была рядом. Как будто этого и было достаточно. — Тогда, — сказала она наконец, и взгляд её слегка дрогнул, — у озера… Я не была готова. Она сделала полшага ближе. — А теперь… я просто не хочу больше отступать. Седрик смотрел на неё, стараясь не дышать слишком громко, не пошатнуть этот хрупкий миг. Всё, чего он ждал — всё, во что уже почти перестал верить — было вот здесь, перед ним. Не в красивых словах, а в том, что она просто пришла. Он протянул к ней руку, медленно, словно давая ей шанс передумать. Но она не отступила. Наоборот — коснулась его пальцев перво́й. — Если ты всё ещё хочешь, — прошептала она, — я не оттолкну тебя. И он шагнул вперёд, не торопясь, будто приближаясь не к человеку, а к чему-то священному. Их губы встретились в тишине, под шорох листьев и мягкий шелест воды — как первый снег, как конец долгого молчания. И в этом поцелуе было не только признание.В нём было прощение. Открытие. И начало. Поцелуй был тихим, как дыхание перед сном, как обещание, произнесённое без слов. Ни в нём, ни в их движениях не было поспешности — только бережность, будто они оба понимали: торопиться сейчас — значит разрушить то, что созревало слишком долго. Седрик склонился ближе, и Диана сама подняла лицо навстречу, без колебаний. Их губы встретились мягко, едва заметно сначала, словно они оба проверяли — можно ли так? Не исчезнет ли всё это, стоит только коснуться? Но поцелуй углубился — не страстно, а тепло, уверенно, как будто в этом касании они наконец позволили себе быть настоящими. Он держал её за руку, а она положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как под её пальцами бьётся его сердце — ровно, спокойно, как будто говорило: ты здесь, ты рядом, ты моя. И с каждой секундой в этом поцелуе становилось всё меньше напряжения и больше тишины. Той самой тишины, где нет боли, обид, страха — только ощущение, что ты дома. Что наконец-то кто-то понял тебя до самого дна. Когда они отстранились, Диана задержала взгляд на его лице, будто запоминала. А Седрик всё ещё держал её ладонь в своей, и в его глазах светилось нечто большее, чем просто влюблённость — принятие. Тихая, неизменная верность. И озеро за их спиной было всё таким же спокойным. Но теперь — как будто отражало небо чуть светлее.