1.4. Пик

На удивление, первое неформальное собрание сколоченного наспех альянса прошло просто замечательно. Ханджи оказалась прекрасным кулинаром, а Елена, спасённая нами от казни и преисполненная благодарности, неплохим рассказчиком — своей болтовнёй она помогла разрядить обстановку настолько, что к концу сытного ужина напряжения между бывшими врагами почти не осталось. Беседа с подачи Елены текла плавно: то угасая, то возобновляясь, но филигранно обходя все острые углы. Разговорился даже Райнер, вспомнив историю из их общего с ребятами кадетского прошлого, когда они с Энни… Ох, нет. Нет. Я не могу. Не так. Не сейчас. И точно не про это. Это слишком. Даже для меня. Я соврала — всё прошло просто ужасно. Я даже допускаю, что из всех вероятных сценариев своё развитие получил самый отвратный. Хотя нет, погодите, никто ведь никого не убил? Так что в итоге, конечно, могло бы быть и хуже. Пусть и без локальной катастрофы всё же не обошлось. Хотя, наверное, могло бы? Обойтись? Если бы не я — снова. Или же я просто ускорила единственную из возможных развязку? Не знаю. Но ужин протекал мучительно, уж на этот счёт точно не могло быть двух мнений. Всё началось со странной недостычки Энни с девчонкой Аккерман и так и не пришедшего ни к чему спора генерала Магата с Кирштейном о том, чьей вины в начавшемся кошмаре больше. Оба конфликта скомкала Ханджи, не позволив им развиться в полноценную конфронтацию. Райнер докладывал о её своеобразном подходе к управлению и подчёркивал, что поверхностное суждение о ней может дорого обойтись. Взбалмошная и даже временами до абсурда комичная, с головой увлечённая разгадкой устройства титанов, Ханджи, на первый взгляд, не производит впечатление командира, способного на хладнокровные манипуляции. Но да — лишь на первый взгляд. Конечно, её нескончаемые и порой абсолютно бестактные вопросы уже успели меня утомить. Но за всё время нашего своеобразного перемирия я лично убедилась, насколько точен в своих отчётах был Райнер: за напускной нелепостью Ханджи скрывается опасный противник. И нам повезло, что в сложившихся обстоятельствах она на нашей стороне. Правда, думаю, генерал Магат до сих пор до конца не осознаёт, с кем мы имеем дело. Он отличный воин, но напрочь лишён проницательности. К тому же он, как марлиец, впитавший антиэлдийскую пропаганду всем своим существом, явно не стремится проявлять гибкость в вопросах, касающихся демонов, — спор с Кирштейном это предметно подтвердил. К слову, кулинарные таланты Ханджи оценить я не смогла: длительное пребывание в форме титана накладывает отпечаток на естественные процессы моего организма. И, если честно, отсутствие потребности в еде — не самая неприятная из них. Терпимая, и на том спасибо. Так что от ужина я отказалась. Но, если судить по тому, с каким удовольствием остальные набросились на мясо, то хотя бы насчёт этого я не соврала — Ханджи оказалась прекрасным кулинаром. Хотя, возможно, зверский аппетит группы легко объясняется банальным стрессом. Ведь каждый из нас в эти долгие минуты невыносимой тишины за пережёвыванием пищи на самом деле переваривал лишь одну мысль. Сегодняшняя ночь — последняя. Это начало конца. С первыми лучами солнца точка невозврата будет окончательно пройдена, и после ограничиться полумерами уже не получится. Действовать придётся на пределе своих сил. И довериться бывшим врагам придётся тоже полностью. Без остатка. Только вот накалившаяся до предела обстановка наглядно демонстрировала: никто из нас не был готов перешагнуть этот рубеж. Казалось, единственным звуком, нарушавшим тяжёлое молчание, было потрескивание. Потрескивание сухих поленьев в разгоревшемся костре. И потрескивание всех обвинений и обид, что мы так и не решились бросить друг другу в лицо. Нам всем так или иначе нужна была разрядка. И то, что произошло дальше, уже теперь, когда буря стихла, одновременно кажется и вполне предсказуемым исходом, и самым неприятным стечением обстоятельств. А как всё началось? Ну-у-у... первой затянувшуюся тишину нарушила Ханджи, избрав безопаснейшую из всех тем — обсуждение плана действий. Но Елена, с моей невольной подачи, вывернула разговор совершено в иную сторону. И… да. Конечно, я жалею, что допустила — это. Я не должна была позволять своим эмоциям брать верх, но, глядя на неё — деланно невозмутимую, самоуверенно ухмыляющуюся, сидящую тут с нами, живую… я не сдержалась. Генерал Магат ошарашил остальных известием о её истинном происхождении. И этого могло бы быть вполне достаточно, но мне захотелось действительно задеть её. Уязвить. Обнажить перед всеми её жалкие алчные мотивы. Только вот Елена меня переиграла. И я должна была это предвидеть — не зря Зик сделал ставку именно на неё. Он ведь никогда не выбирал слабых игроков. Когда-то я считала, что Зик намеренно отбросил от себя всю ту шелуху, что могла вызвать восхищение или слепое преклонение перед ним, но — тем не менее — Елена, боготворящая его даже после полного провала его плана, остаётся живым доказательством обратного. Стремление Зика к идеалу, к победе, к одному ему известной цели выражалось как в избавлении от недостаточно эффективных черт собственного характера, так и в последовательном отсеивании недостойных людей из своего окружения. И этот отбор проходили немногие. Единицы. Именно поэтому появление в игре Елены меня так заинтриговало. И разозлило. Я выяснила о ней всё. Как только поняла, кто она такая. Как только поняла, что Зик всё-таки предал нас, но доверился ей. И, вываливая правду о ней прилюдно, я собиралась разыграть партию по собственным правилам. Я осмелилась примерить на себя роль питчера. Роль, обычно исполняемую лишь самим Зиком. Ему ведь до смешного нравилось стоять на своей метафорической горке — всегда чуть выше остальных — и активно влиять на ход игры. Контролировать. Направлять. Но Елена, как и подобает первоклассному бэттеру, смогла предугадать траекторию брошенного мною мяча — пусть и кручёного. И без особых усилий отбила подачу. А затем, лениво размахивая битой и напрочь игнорируя правила, направилась крушить базу за базой. Досталось всем. Елена озвучила те самые обвинения, что остро заточенными ножами висели над нашими головами с самого начала вечера. Зик бы ей гордился. Бам! Тысячи ни в чём не виноватых элдийцев, убитых неразумными титанами из-за разрушенных Райнером стен. Бам! Сотни солдат и гражданских, погибших во время охоты на Энни. Бам! Гавань, при обращении Арлерта сожжённая дотла вместе с военными кораблями и мирными жителями. Бам! Бам! Бам! Каждый удар воображаемой биты наносился методично, безжалостно, прямо в цель. — Я уж молчу о ваших доблестных подвигах в Либерио, — продолжала и продолжала говорить Елена, искренне наслаждаясь производимым эффектом. — Вы, ребята, блестяще перебили превосходящих вас по количеству солдат Марлии. И окрасили всё гетто в цвет их крови… Ха! А особенно отличился ты, Жан. Кирштейн, как и остальные, с обречённой безропотностью выслушивавший её нападки, медленно поднял голову и уставился на Елену. Она всё ещё сидела ко мне спиной, но я чувствовала в её голосе сухую улыбку: — Ты ведь так сильно хотел добить Перевозчика, что взял на прицел и Фалько. Ребёнка, сидящего сейчас напротив тебя. Тогда ты без сомнений выпустил в него своё громовое копьё. И только потому, что оно чудом пролетело мимо, Фалько до сих пор с нами. По лицу Кирштейна, освещаемому тревожными отблесками костра, скользнула едва различимая рябь, но он промолчал. Только перевёл нечитаемый взгляд на бледного и напряжённого Фалько. Моё сердце болезненно сжалось. После случившегося в Шиганшине малыш словно на пару лет повзрослел и сходство с Кольтом стало проглядываться сильнее. Мы всегда знали, что уберечь детей от войны у нас не получится. И я бы всё отдала, лишь бы оградить их от того ужаса, что довелось пережить нам. Но теперь… Теперь уже поздно. — А после, — Елена тем временем доверительно понизила тон, не прекращая глумиться ни на минуту, — уже другой ребёнок, маленькая девочка, Габи, подстрелила Сашу. Ложка в руке Габи дрогнула, и она шире распахнула глаза. Пошевелила губами, будто порываясь что-то сказать, но так и не осмелилась произнести ни звука. Елена, похоже, ликовала. А я всерьёз задумалась над тем, что мне сделает Магат, если я откушу этой высокомерной гадине голову, заткнув её навсегда. Я уже приподнялась на передних ногах, но, перехватив предупреждающий взгляд генерала, грузно опустилась обратно. Ничего. У меня ещё будет шанс. — Ох, бедняжка Саша. Она была такой славной, так что меня её смерть тоже огорчила, — голос Елены сочился наигранным сочувствием. Она пожала плечами с вальяжной грацией, будто даже не заметила моего движения за спиной, и продолжила: — Только вот мои скромные чувства не идут ни в какое сравнение с грустью… и с… хм, ненавистью, что испытывают те, кто прожил с ней годы бок о бок с самого кадетского училища. Те, кто считал её своей семьёй. Райнер, как и я, подобрался, в мрачном ожидании косясь на остальных. Но их лица, к удивлению, не выражали никакой скрытой угрозы — лишь бесконечную печаль. Пламя костра треснуло, выбросив сноп искр, но никто даже не шелохнулся. Никто ничего даже не ответил. Воздух заполнила вязкая, плотная тишина. И всколыхнул её внезапно для меня Кирштейн. До того момента он, как и все, сидел не шевелясь, будто каменное изваяние, но тут вдруг завозился. И в первые секунды мне показалось, что он вот-вот сорвётся на Елену точно так же, как совсем недавно — на Магата. Но я ошиблась. Похвалив Ханджи за ужин, он шумно допил остатки своего супа и невозмутимо попросил добавки. Затем с нарочитой медлительностью потянулся за початой бутылкой вина. — Спасибо, Елена, — сверкнул он в нашу с ней сторону убийственной усмешкой, — ты ведь только об общем благе и печёшься, да? Решила помочь нам облегчить души, чтобы мы проветрили головы и наконец начали рассуждать трезво? Он небрежным жестом взболтал бутылку, источая настолько заразительное самообладание, что остальные тоже невольно расслабились. Совсем немного и, как выяснится, совсем не надолго. Но, как бы то ни было, своей выходкой Кирштейн меня в очередной раз удивил. — И это так трогательно с твоей стороны — всё ещё беспокоиться о нас, — протянул он, отпив вина, — учитывая, как погано ты сейчас себя чувствуешь. Елена выпрямилась. А Кирштейн почти нараспев продолжил: — Ну знаешь... теперь, когда твоя безумная мечта, ради которой ты вышибала мозги собственным соратникам, обернулась одним громадным проёбом. И не оставила тебе ничего, кроме желания поскорее подохнуть. Я подавила постыдную улыбку, стараясь не слишком наслаждаться происходящим. Но в тот момент я искренне жалела, что не видела выражения лица Елены. Судя по тому, как её буквально передёрнуло после услышанного, слова Кирштейна достигли своей цели. Его мяч, в отличие от моего, угодил прямиком в страйк-зону. Но Елена, как и следовало ожидать, довольно быстро взяла себя в руки и нанесла ему ответный удар. И, конечно же, с большей силой. — Ох, совсем забыла, — передразнивая расслабленные интонации Кирштейна, заговорила она. — Не напомнишь? Имя твоего близкого друга, о котором ты когда-то рассказывал? Как же его звали… а, точно! Марко. Я впервые слышала это имя, ведь ни Райнер, ни Бертольд прежде никогда его не упоминали. Но по тому, как едва обретённое у костра равновесие хрупким стеклом треснуло сразу в нескольких местах, я поняла: Елена вытянула из рукава очередной — и я уверена, далеко не последний, — козырь. Кирштейн резко переменился в лице, не донеся до рта бутылку для очередного глотка. А слова, произнесённые Еленой дальше, расставили для меня всё по своим местам: — Ты упоминал, что к его смерти каким-то образом причастна Энни. Ты уже спрашивал её? О подробностях его гибели? Нет, он не спрашивал. Я наблюдала за ними с самого начала — за ними всеми. С того момента, как мы ударили по рукам и заключили этот странный союз. Магат приказал мне оставаться в Перевозчике не только для транспортировки людей и оружия — для таких банальных целей у них были традиционные повозки с лошадьми. И даже не потому, что утром мне предстоит отправиться в порт на разведку. Просто в облике титана я для генерала полезнее. Мои слух, зрение и обоняние усилены. Как и моя реакция — на случай возникновения непредвиденных проблем. И к тому же, в отличие от титанов Райнера и Энни, моя форма вызывает у разведкорпуса куда меньше опасений. И я могу следить за ними без особых подозрений. Потому я совершенно точно знаю, что Кирштейн, встретившийся с Энни в лагере, её присоединение к команде никак не прокомментировал. Даже когда она зачем-то обратилась лично к нему, повторив свой короткий рассказ о том, как именно смогла добраться до Шиганшины, он лишь молча кивнул. Если он и винил Энни в смерти своего друга, то никаким образом своего отношения к ней не выразил. Он, похоже, намеренно не хотел поднимать эту тему. Но Елена не оставила никому из них шансов. Ни самому Кирштейну. Ни Энни. Ни Райнеру. Оказывается, я знала эту историю. В отчётах четырёхлетней давности ей было выделено особое место, но теперь мелькавший на страницах безликий «кадет», которого Райнеру пришлось убить, чтобы сохранить своё прикрытие, обрёл имя. Марко. Что четыре года назад, что сейчас, сидя лицом к лицу с бывшими товарищами, Райнер взял всю ответственность за его гибель на себя. Потому что именно он отдал приказ. И теперь я знаю наверняка, чего это ему стоило. И когда именно у него начались проблемы. Зик эти самые проблемы игнорировал, и раньше я не понимала, почему. И злилась на него за бездействие. Сейчас же становится ясно, что в таком изломанном состоянии Райнер для Зика был куда сподручнее. Для него и для его проклятого плана. Потому и нам было запрещено вмешиваться. Но мы с Покко всё же наблюдали за Райнером — со стороны. Присматривали за ним. Чтобы он не наделал глупостей. Глупостей, как, например, в эту ночь. Я с нарастающей тревогой следила за реакцией Кирштейна, пока Райнер, не позволив Энни отвечать, сам рассказывал о том, что произошло в Тросте. Лицо Кирштейна вновь облачилось в непроницаемую маску. Губы вытянулись в тонкую линию, и взгляд, который совсем недавно метал язвительные насмешки, заволокло сумраком. Я не знала, чего от него ожидать. Этот человек мог как сорваться на крик, так и перевести всё в злую шутку, снова начав кривляться. Но он не сделал ни того, ни другого. Он опять меня удивил — пожалуй, скоро я собьюсь со счёта, в который раз. — Марко… — сипло проронил он, когда пестрящий подробностями рассказ Райнера подошёл к концу. — Он что-нибудь успел сказать перед смертью? Райнер опустил голову. В этот момент он выглядел уязвимее чем когда-либо. После своеобразной исповеди ему, похоже, совсем не стало легче. Напротив. — Да. Он сказал: «Мы ведь так и не поговорили». — Именно! Мы даже не пытались поговорить! — с внезапным жаром подхватил Кирштейн, подавшись корпусом вперёд. — Вот почему мы продолжали всё это время сражаться, убивая друг друга. Если бы мы нормально поговорили с самого начала, то всех этих смертей можно было бы избежать. Поразительно. После всего случившегося в этом человеке под слоем сарказма и целым пластом вялой озлобленности до сих пор живёт пылкий идеалист. Это одновременно и умиляет, и злит. Или злит потому, что умиляет? Не знаю. Не хочу задумываться об этом. Но то, что речь Кирштейна вновь возымела на остальных действие, — факт. И всё могло бы закончиться на этой воодушевляющей ноте, которую Ханджи — опять же, как искусный кулинар и проницательный лидер, — от души приправила мудрым наставлением. Но Райнера это не устроило. Он продолжил говорить. Чувство вины все эти годы беззастенчиво пожирало его изнутри, и сейчас, с туполобой методичностью расковыривая застарелые раны Кирштейна, он просил вовсе не прощения. Он просил наказания. Он добивался наказания. И Кирштейн, до последнего державший себя в руках, сломался. Хотя сначала он даже пытался остановить — оправдать, надо же! — Райнера. Но тот, терзаемый суицидальными настроениями, никак не замолкал. И мы получили то, что получили. Кирштейн сорвался с места и за какие-то мгновения превратил лицо абсолютно не сопротивляющегося Райнера в тёмно-красное — а в отблесках костра почти чёрное — месиво. И до того, как его успели оттащить, в запале пнул Габи, кинувшуюся прикрыть собой брата. А затем испуганно замер. Я паром вытолкнула своё тело наружу, но в творившемся хаосе внимания на меня никто не обратил. Все, кроме Елены, соскочили на ноги, но в атаку бросаться никто не собирался. Несмотря на отвратительность ситуации, все присутствующие понимали её… э-э-э… закономерность? Пожалуй. Закономерность. Неизбежность. Нужность. Хотя я никак не могу избавиться от едкого привкуса вины: не тронь я Елену, она бы продолжала хранить своё траурное молчание. И обошлось бы без кровопролития. И без откровений. Габи, прижав руку к ушибленным рёбрам, упала на колени перед ошарашенным Кирштейном, которого всё ещё по инерции удерживали Спрингер и Арлерт. И стала молить о помощи, потому что испугалась. Испугалась, что теперь они откажутся от нашего альянса. И не станут останавливать Гул. Габи озвучила то, что с самого начала следовало сказать генералу Магату Ханджи и её людям: да, нам до безумия жаль, что так вышло, но без их помощи мы не справимся. Иначе все наши родные погибнут. Фалько помог Габи подняться, бережно поддерживая её за локоть. Они оба слишком рано повзрослели. Их привычный мир перевернулся за считанные дни. Никакие тренировки, никакие разъяснительные беседы и никакие проверки боем не могли подготовить их к тому, что творилось сейчас. Если уж мы, взрослые, оказались ко всему этому совершенно не готовыми. Я украдкой сморгнула слёзы, хотя на меня по-прежнему никто не смотрел. Кирштейн вырвался из рук друзей и, не слушая никого, решительно направился вглубь леса. — Он ушёл, — прошептала Габи, всхлипнув. — Всё бесполезно… — Габи… — растерянно выдохнул генерал Магат. Он протянул руку, желая, видимо, коснуться её, но в последний момент будто передумал, так и оставшись на месте. Таким я его никогда не видела. Похоже, порыв Габи и её попытки попросить прощения за навязанную ей ненависть к демонам проняли даже его. — Когда они уже заткнутся? — втиснулся в происходящее скрипучий недовольный голос. Это были первые слова, что я услышала за всё это время от Аккермана. Ханджи, схватив наполненную до краёв миску с добавкой Кирштейна, понеслась к нему. И принялась уговаривать Аккермана поесть, тот же на её заботу вяло огрызался. Оньянкопон, за весь вечер не обронивший не единого слова, подошёл к вполголоса переговаривающимся Арлерту, Спрингеру и девчонке Аккерман. — Может, надо за ним пойти? — неуверенно спросил он. Арлерт и Спрингер переглянулись. Во всей позе второго читалось озвученное Оньянкопоном желание: догнать друга. Аккерман тоже с едва различимым на её совершенном лице беспокойством покосилась туда, где скрылся Кирштейн. — В такие моменты его лучше не трогать, — с удивившей меня твёрдостью покачал головой Арлерт, кладя руку на плечо Спрингера. Тот недовольно фыркнул и смахнул ладонь друга. Фалько успокаивал плачущую Габи. Энни, переложив голову Райнера к себе на колени, смоченным в воде платком оттирала его лицо от крови — регенерация шла медленно. Магат всё так же беспомощно нависал над ними, не решаясь вмешиваться. Все выглядели опустошёнными. Измотанными. Но, следует отметить, что от висевшего между нами всеми густой пеленой напряжения не осталось ни следа — накалённый воздух разрядила гроза в лице Кирштейна. Елена, вместе со мной наблюдавшая за остальными, наконец поднялась с земли. Обернулась ко мне, как ни в чём ни бывало разминая затёкшие мышцы. И, перехватив мой раздражённый взгляд, как ни в чём ни бывало улыбнулась. — Ты ведь думаешь о том же, о чём и я? — склонив голову набок, протянула она. Я поджала губы. — Ему бы понравилось, как считаешь? О, устроенное представление Зику определённо понравилось бы. Но отвечать вслух я не собиралась. Вместо этого я, игнорируя язвительный смешок Елены, вернулась обратно в титана. Как выяснилось, я ещё недостаточно владею собой, чтобы вступать в очередную схватку с этой женщиной. — Да мне посрать! Он упёрся вглубь леса один, без экипировки, — продолжал тем временем возмущаться Спрингер. — Там может быть опасно, между прочим. Надо идти на ним. — Конни, перестань, — спокойно одёрнула его Аккерман. — Жан хочет побыть один. Дай ему время. И лес чист. Здесь нет титанов. И йегеристов. Но Спрингер, прищурившись, будто из вредности добавил: — Ты не можешь быть в этом абсолютно уверена. «Просто считай, что мы постоянно окружены врагами». В момент, когда в памяти всплыли слова Кирштейна, я едва не расхохоталась. Как давно это было. Словно в прошлой жизни. Той, где мы были по разные стороны тёмного леса Шиганшины. Что ж, Кирштейн может собой гордиться. Спрингер и спустя годы помнит о его наставлениях. Как и я. В не объяснимом даже для самой себя порыве я поднялась на ноги и направилась в ту сторону, куда ушёл Кирштейн. Единственное, что меня занимало в ту секунду — желание застать его одного. Наконец раскусить его противоречивую натуру. Удобнее случая подвернуться не могло. Девчонка Аккерман и Спрингер нахмурились, очевидно приняв меня за угрозу, а Арлерт вопросительно приподнял брови. — Я прослежу, чтобы ничего не случилось, — пробасила я на ходу, не особо волнуясь из-за того, что именно они обо мне подумали. Ведь в конце концов это и было моим заданием на всю сегодняшнюю ночь — следить. Чтобы ничего не случилось. Потому что пока я в теле Перевозчика, сон мне не требуется. Слабое оправдание моему импульсивному решению, но мне действительно плевать. Я хотела пойти за Кирштайном. И я сделала это. И нашла я его довольно быстро: на деле Кирштейн ушёл не так уж и далеко, хотя ни свет, отбрасываемый костром, ни звуки голосов остальных до этого места не доносятся. Я догнала его и вот уже полчаса исподтишка наблюдаю за тем, как он во второй раз оплакивает смерть своего друга. Теперь уже зная всю правду о его гибели. Я наблюдаю за ним, затаившись на безопасном расстоянии, и наконец позволяю самой себе тоже отдаться тем гнетущим чувствам, от которых убегала всё это время. Я больше не храбрюсь, думая о том, что ждёт моего отца. Больше не сдерживаю слёзы, вспоминая о том, что случилось с Покко. Больше не отмахиваюсь от той боли, которую испытываю после предательства Зика. Правда, за толстой шкурой Перевозчика меня — распускающую сопли — никто не увидит. А вот Кирштейн, по-детски затыкающий уши руками и пытающийся сдерживать всхлипы, стоит передо мной, словно на ладони. Арлерт оказался прав, не позволив никому догнать его. Кирштейн не нуждается в утешениях. Ему нужно пережить это самому. — Для такой несуразной громадины ты на удивление шустрый и тихий, — вдруг абсолютно ровным тоном заявляет Кирштейн. Я увлеклась своими собственными слезами и упустила момент, когда он вернул себе привычное самообладание. Он всё ещё стоит ко мне спиной, но, похоже, моё присутствие он обнаружил уже давно. — Теперь понятно, почему мы никого не заметили. Ну, тогда, четыре года назад. На подходе к Шиганшине. Это ведь ты следил за нами. И успел предупредить своих. Верно? Я выхожу из своего укрытия и подхожу ближе. Прятаться больше нет смысла. — Верно, — отзываюсь я, и, несмотря на то, что я стараюсь говорить тише, от звука моего голоса, изменённого титаньей формой, Кирштейн едва уловимо вздрагивает. Или мне кажется? — Когда требуется, я могу передвигаться практически бесшумно. Но ты тогда почти заметил меня. — Серьёзно? Кирштейн оборачивается и, скрещивая руки на груди, вопросительно задирает свой острый подбородок. Он старается держаться невозмутимо. И его, кажется, не смущает то, что я стала свидетельницей его слабости. — Тот титан, — через долю секунды его лицо озаряет понимание, — у возвышенности. Ты прятался где-то рядом? — Да. Но ты поднял шум, и мне пришлось отступать. Я подхожу к нему почти вплотную и опускаюсь на землю. Выжидаю. Чувствую, что ему некомфортно от такой близости шифтера, но он упрямо продолжает делать вид, что всё в порядке. И что он контролирует ситуацию. Забавный. — Если бы я тебя тогда всё-таки заметил… Он вдруг замолкает и хмурится. — То одного из нас сейчас не было бы в живых, — продолжаю я его очевидную мысль. — Хотя следующие две наши встречи доказывают, насколько мы плохи в этом. — В чём? — уточняет он мрачно. — В попытках убить друг друга. Кирштейн всё-таки не выдерживает и, отвернувшись, отходит от меня подальше. Засовывает руки в карманы пальто, принимаясь раскачиваться с носка на пятку. — Ну и зачем ты здесь? — спрашивает он, задирая голову и высматривая над кронами деревьев тусклую луну. — Пришёл поквитаться за случившееся в Либерио? Валяй. Не тяни. Я сверлю взглядом его затылок, догадываясь, что сейчас его переполняют почти те же чувства, что и Райнера. Что и нас всех. В той или иной степени. Я смотрю на человека, отдавшего приказ разбомбить весь мой отряд. Сразу после того, как они — по моей команде — расстреляли часть его солдат. Я смотрю на человека, выпустившего громовое копьё в моё развороченное тело и в стоявшего на линии огня Фалько. Я смотрю на него и понимаю, что не ненавижу его за это — в отличие от него самого. Сам себя Кирштейн за Либерио никогда не простит. Как и я себя — за Рогако, за Шиганшину, за десятки других сражений с тысячами жертв. Как Райнер — за Марко, за Марселя, за Бертольда, за всех погибших по его вине людей. Мы можем сколько угодно находить оправдания своим действиям, можем позволять другим находить оправдания за нас, но… пережить это, забыть, отпустить… у нас не получится никогда. И всё же я считаю, что он должен знать: — Пар Перевозчика не такой мощный, как у Колоссального. Для меня это очевидный факт. Но не уверена, что он сам это понимает. Насколько хорошо они здесь на Парадизе успели за эти годы изучить физиологию шифтеров? Кирштейн запускает правую руку в волосы, взъерошивает их. Молчит. — Если бы ты действительно хотел нас убить, то копьё не пролетело бы мимо, — продолжаю я свою мысль. — Зачем ты мне это говоришь? — его голос звучит приглушённо, будто он еле-еле заставляет себя разлепить губы. — Чтобы хотя бы одному из нас стало немного легче. Он опускает голову, смотрит себе под ноги. Носком сапога всковыривает кусок сырой земли вместе с растущим на нём мхом и тут же втаптывает его обратно. Проделывает это несколько раз. Я наблюдаю. — Так всё-таки, — тихо произносит Кирштейн спустя минуту, и по его тону я понимаю: нет, легче ему всё же не стало. — Какого хрена ты потащился за мной? — Твои друзья за тебя переживали. Он хмыкает. — А ты-то тут при чём? А действительно? При чём? Меня переполняет сюрреалистичный азарт. И ему вторит какое-то почти истеричное веселье. Я даже умудряюсь улыбнуться — хотя Кирштейн этого не видит. И не только потому, что до сих пор стоит ко мне спиной. В очередном импульсивном порыве принимаю единственное, как мне сейчас кажется, верное решение — выбираюсь наружу. И услышавший шипение пара Кирштейн настороженно замирает. Но всё ещё не оборачивается. Я вдыхаю пропитанный сыростью лесной воздух, хотя больше не различаю в нём никаких отдельных оттенков. Обоняние, как и остальные чувства, без титаньей оболочки притупляется. — Мне захотелось с тобой поговорить, — с ударением на последнем слове наконец отвечаю я, и от звука моего естественного голоса Кирштейн теперь точно вздрагивает — я вижу, мне не кажется. — Твоя пылкая речь, как ни странно, меня задела. И вот я здесь. Он медленно оборачивается ко мне. Я спрыгиваю на землю, пытаясь не морщиться от неприятного покалывания в пояснице. Без зрения Перевозчика я уже не так чётко разбираю в темноте выражение лица Кирштейна, но я уверена: он поражён. Что ж, не ему одному меня постоянно удивлять, верно? Конечно, он мог бы догадаться о моём поле и раньше, если бы ему было до меня хоть какое-то дело. Ханджи обсыпала меня своими вопросами постоянно, и порой они были уж настолько откровенными, что заставляли того же Арлерта смущённо краснеть. Особенно при вопросе о моих регулах. Но Кирштейн игнорировал моё присутствие с той же настойчивостью, с какой избегал разговоров с Энни. И уж точно не вслушивался в мои ленивые отмашки от притязаний чрезмерно любознательной Ханджи. Кажется, ему было легче воспринимать меня как какую-то абстрактную громадину. Наделив Перевозчика личностью, он лишь усилил бы своё чувство вины. Но, после всего случившегося за этот вечер, стало ясно, что идеальнее момента раскрыть все карты мне не найти. К тому же я не соврала: мне действительно захотелось с ним поговорить. И не только для того, чтобы разрешить вопросы с Шиганшиной или Либерио — если подобные вопросы вообще возможно хоть каким-то образом разрешить. Нет, не только. Когда я пошла за ним сюда, в лес, мною руководило безрассудное любопытство. Зик отравил меня своей болезненной любовью к препарированию людских характеров. И Жан Кирштейн уже давно кажется мне интересным экземпляром. Немного безжалостно с моей стороны, но кто в нашей с ним ситуации может говорить о честной игре? Он интересует меня. Из-за всего между нами произошедшего. Вопреки всему между нами произошедшему. Я хочу раскусить его. Он сильная боевая единица в их компашке. И его уважают. К нему прислушиваются. Если заручиться его поддержкой, будет легче наладить контакт с остальными. Одёргиваю пальто, поправляю пояс. Подхожу к нему ближе. Подошвы сапог вязнут во влажной земле, и каждый мой шаг сопровождается звонким чавканьем мха. — В таком виде ты производишь куда больше шума, — растерянно выдаёт Кирштейн, оглядывая меня с ног до головы. — Хоть и кажешься теперь такой… маленькой. Он почему-то хмурится, а я смеюсь, вгоняя его в ещё больший ступор. Мне это нравится. — Можешь звать меня Пик. Протягиваю ему руку, и он мешкает перед тем, как всё-таки её пожать — очень осторожно пожать. Ладонь Кирштейна тёплая и сухая. А глаза по-прежнему озадаченные. — Тогда ты, полагаю, можешь звать меня Жаном, — говорит он сдержанно, всё с той же умилительной аккуратностью размыкая рукопожатие. Похоже, считать нашей первой встречей теперь правильнее этот момент. Не те три, когда мы могли убить друг друга. А этот. — Приятно познакомиться, Жан. Я улыбаюсь — и теперь он это видит.