2.1. Пик

Как же хочется соврать. Сделать вид, что наивная затея Арлерта обвести йегеристов вокруг пальца сработала по всем пунктам. Соврать, что мы отбили воздушное судно без необходимости вступать в бой. Соврать. Обмануть саму себя. Притвориться. Что случившееся на пристани не вытравило из нас последние крохи человечности. Не сожгло дотла ошмётки нашей надежды на иной исход — хоть сколько-нибудь счастливый, хоть для кого-то из нас. Но. План с самого начала казался провальным. Глупо было верить, что удастся прорваться без кровопролития. Пусть Арлерт и пытался убедить нас в обратном. Да, ставка была сделана, но мы всё равно готовились к полноценной атаке. Как и йегеристы — тоже были настороже. И, конечно же, они подозревали людей Ханджи в предательстве. Пусть и считали половину из них к этому моменту уже мёртвыми. Так что тянуть время предложенным Арлертом способом не вышло. Впрочем, «не вышло» у нас ещё много с чем по итогу. — Не сработало, — разочарованно выдохнул Оньянкопон, когда пристань озарили две яркие вспышки. Энни и Райнер вступили в бой. — И почему всё должно быть именно так? — Чего у людей не отнять, так это жестокости, — с отрывистым смешком отозвалась Елена. — Да, капитан? Аккерман промолчал. Он вообще большую часть времени угрюмо молчал. Не могу точно определить, с чем это было больше связано: с его недовольством самим собой после идиотского провала или всё же с тем, что каждое слово банально давалось ему с трудом. Изувеченный взрывом громового копья, наглухо замотанный в пропитанные кровью и грязью бинты, Аккерман не хотел или не мог поддерживать светские беседы с презренными врагами. А возможно, его просто раздражало собственное бессилие, вынудившее пропустить этот бой. Так или иначе, Аккерману ведь пришлось вместе с нами наблюдать за происходящим со стороны, с обозначенной Магатом безопасной точки. Пока на горизонте не появился Жан и не подал сигнал. Что бы там ни произошло на пристани, нам пора было выполнить свою часть плана. — План изменился, — отрывисто сообщил Жан, едва я приблизилась к черте города. — Воздушное судно не готово, но мы не сможем долго держать оборону. Жан махнул рукой, призывая следовать за ним. И, с лязгом выпустив тросы УПМ, резко взмыл в воздух. Не глядя на нас, продолжил кричать уже через плечо: — Отплываем на корабле до материка, в Одиху. Чтобы у инженеров Азумабито было время привести всё в порядок и подготовить судно к полёту. Он явно что-то не договаривал. И его голос звучал отрывисто не только потому, что он запыхался. Но я не стала давить, не стала спрашивать. Потому что не хотела, чтобы его ответ услышали Габи и Фалько. Моей главной целью было оберегать их, и я по-глупому стремилась отсрочить для них дурные новости. Уже тогда я понимала, к чему это всё приведёт. Заминка с отлётом значила только одно — потерю драгоценного времени. И мы могли не успеть спасти наш дом. Либерио. Жан сопроводил нас до пристани без столкновений с йегеристами. Он ловко лавировал между зданиями и корректировал наш маршрут, избегая жертв. До последнего избегая жертв — надо же! Я чувствовала горечь от понимания, что, как бы он ни старался, ему всё же придётся испачкать руки. В очередной раз. Но теперь начав убивать своих же людей. — Пик, — моё имя из его уст всё ещё звучало непривычно. Мы остановились на подходе к пристани, и он повернулся к нам, но все ещё избегал смотреть мне в глаза — довольно трудное занятие, когда перед тобой четырёхметровый титан. Между нами повисли так и не произнесённые вслух опасения касательно Либерио. Я видела, что ему не наплевать. А он, похоже, понял, что я обо всём догадалась. — Твоя задача прежняя. Доставляешь всех на борт. По воде, так безопаснее. Я прикрою вас сверху. Будьте осторожны. — Ты тоже, — пробасила я ему уже в спину, потому что он, отдав распоряжения, сразу сорвался с места. А следом за ним засобирался и Фалько. Йегеристы как раз перегруппировались, планируя, по видимому, бросить все силы на уничтожение корабля, а изрешечённые снарядами Энни и Райнер вдвоём уже не справлялись. И Фалько стал рваться им на помощь, желая воспользоваться силой Челюстей. Но я не могла его отпустить. Не могла. Не хотела. — Нет. Обращаться в первый раз непросто. Я ощутила, как в ответ он сердито стиснул волосы моего титана. — Но если мы ничего не сделаем… — Оставь это мне, — отрезала я, стараясь звучать убедительно. Убедить его. Убедить себя. — Сражаться буду я. После того, как доставлю вас всех на корабль. Но конец моей бравой речи потонул в чудовищном грохоте. На Райнера и Энни обрушился очередной шквал громовых копий, и по пристани разнёсся разъярённый рык Бронированного. — Будь на моём месте господин Галлиард, он бы не мешкал, как я! — решительно заявил Фалько, спрыгивая на землю. — Он бы не стал отсиживаться в стороне, рассуждая, что делать! И он помчался туда, где совсем недавно скрылся Жан, в эпицентр сражения, не слушая крики растерявшейся Габи. — Сначала доберёмся до корабля, — пресекла я её такой же сумасбродный порыв побежать за Фалько. Ну конечно, он не мог остаться в стороне. И, конечно, именно так поступил бы и Покко. Я давно сбилась со счёта, сколько раз он ослушивался меня, очертя голову кидаясь в самое пекло. Он был безрассудно бесстрашен. Во всём, всегда. Но — он умел пользоваться силой Челюстей, а Фалько только предстоял его первый бой. Хотя в итоге малыш справился — относительно. Сражался почти наравне с остальными и даже помог нам вернуть преимущество над йегеристами до того, как прибыло их подкрепление. Но, когда мы уже собрались отступать к отплывающему кораблю, всё же потерял контроль над титаном. Я, весь бой наблюдавшая за Фалько, после его окончания беспечно расслабилась — казалось, всего на мгновение. Но этого с лихвой хватило: Фалько нанёс первый удар по своим же, по нашему альянсу. И, когда я метнулась наперерез, уже собирался добить заваленного обломками Жана. Я пыталась остановить Фалько, и мне действительно удалось отвлечь его на себя, только вот его Челюсти оказались сильнее, чем я думала. И если бы не Магат, вовремя вынувший Фалько из титана, он бы меня убил. И, конечно, я не виню его. Ни за его бесконтрольную агрессию, ни за то, что случилось с Кольтом и Покко в Шиганшине. К тому же они оба сознательно принесли себя в жертву, спасая его. А сам Фалько стал невольной жертвой обстоятельств, жертвой вездесущего титаньего проклятья, жертвой плана Зика. Его никто не винит. Кроме него самого. Он не говорит об этом вслух, но я вижу это в его глазах всякий раз, когда речь заходит о Челюстях. Фалько считает себя убийцей брата. И убийцей Покко. И он никогда не сможет с этим смириться. Сейчас, когда всё закончилось и мы, как и планировали, почти прибыли в Одиху, я сижу у его койки и глажу его по выгоревшим на солнце волосам, молясь, чтобы после пробуждения Фалько воспринял известие о Либерио стойко. Я боюсь, что после всего случившегося за последние дни, этот малыш, узнав, что все наши родные погибли, просто окончательно сломается. И вновь ринется в бой. С той же самоотверженной — граничащей с суицидальной — отчаянностью. А я так хочу его уберечь. Их обоих. Уберечь. — Всё наладится, — шепчу я и невесомо целую Фалько в лихорадочно горящий лоб, отведя в сторону прилипшие к нему пряди. — Вы оба будете в порядке. Ты и Габи. Обещаю. Он всё ещё лежит без сознания и не слышит меня, но я наивно хочу верить, что мои слова сработают — как заклинание. Дверь в каюту с протяжным скрипом открывается. — Кажется, кто-то обещал, что поспит до ужина, — с мягким укором говорю я, не оборачиваясь. Я еле спровадила Габи, продежурившую у постели Фалько почти весь день, к Райнеру, чтобы она хотя бы немного отдохнула. Но она слишком быстро вернулась. — Это точно был не я, — слышу я надтреснутый голос Жана. Затем тихий стук шагов. Очередной скрип — закрывает за собой дверь. — Как Фалько? Я поворачиваюсь к нему и слабо улыбаюсь. Ну естественно он всё-таки пришёл проведать Фалько. Славный парень Жан Кирштейн — мог ли он иначе? — Скоро восстановится, — отзываюсь я, с лёгким удивлением замечая, что выглядит Жан посвежевшим. Похоже, он умудрился привести в порядок не только свои раны, но даже одежду — на рубашке ещё не просохло несколько мокрых пятен, хотя на фоне загорелой кожи, сплошь покрытой ссадинами, она всё равно кажется белоснежной. И когда только успел? Я, всё ещё щеголяющая в изрядно потрёпанной офицерской форме Парадиза, ощущаю себя рядом с ним чумазым чучелом. И хоть кровь Перевозчика с ткани давно испарилась, мои одежда, волосы и кожа всё равно будто пропитались гарью и пылью — насквозь. Видимо, эти мысли слишком явно отпечатываются на моём лице. Потому как Жан, пожимая плечами, поясняет: — Когда проводишь слишком много времени с маниакальным чистюлей вроде капитана, излишняя аккуратность просто входит в привычку. Он проходит через всю каюту и садится у изножья койки Фалько, прямо на пол, облокачиваясь спиной о стену. Вытягивает одну ногу вперёд, вторую сгибает в колене и укладывает поверх руку. Я отмечаю, как подрагивают кончики его пальцев. Пальцев, что совсем недавно бесперебойно жали на курок ружья и раз за разом передёргивали затвор, расстреливая своих вчерашних товарищей. Ради нас. Уже не ради Либерио — но ради всего остального мира. И, похоже, дело тут не в излишней аккуратности. Да, он торопился отмыть с рубашки кровь — но не свою. А тех, кого ему пришлось убить. Кровь своих бывших друзей. — Он так и не приходил в сознание? — спрашивает Жан, глядя на заострившееся лицо Фалько с покрасневшими от лихорадки щеками. — Нет, ещё не приходил, — я поправляю покрывало на его рвано вздымающейся груди. — Так иногда бывает. После первого обращения. Жан хмуро кивает, явно о чём-то припоминая. Может, думает об Эрене Йегере? Ведь их знания о шифтерах долгое время ограничивались только им одним. Я не знаю, практиковал ли свои силы Арлерт до того, как впервые обратился в марлийском порту. Возможно, нет. С Колоссальным Бертольда генерал Магат тоже осторожничал, ограничив количество его тренировок в истинной форме. — Я заметил, что Челюсти Фалько были… — Жан рукой рисует в воздухе неопределённый жест, — ну, типа, другими. Выглядели иначе. Его титан кажется сильнее, чем прошлый. Первый мой порыв — горячо вступиться за Покко, но я себя вовремя одёргиваю. Потому что Челюсти Фалько действительно сильнее. Я испытала это на себе, в бою. Так что Жан прав. И он вовсе не хочет как-то задеть меня, упоминая прошлого носителя. Упоминая Галлиарда. Ведь Жан не ничего не знает о наших с ним отношениях. Хотя... о Зике он тоже не должен был догадаться. Но прошлой ночью каким-то образом докопался до сути. Всё же. Я прищуриваюсь. — И куда сильнее, чем Челюсти Имир, — задумчиво продолжает Жан, не замечая моей реакции. Приказываю себе успокоиться. Жан не тот, кто будет бить первым. В прошлый раз он выплеснул яд мне в лицо только потому, что я сама заигралась: мне не стоило тогда упоминать девчонку Аккерман. Он лишь отомстил мне. Но погасить уже вспыхнувшее подозрение сложно. Ведь Жан не просто так поднял эту тему. С какой-то целью. Поэтому слушаю его рассуждения с растущим раздражением. — Наверняка это как-то связано с тем, что вас с детства к этому готовят, конечно, — Жан покусывает нижнюю губу, — Имир ведь получила Челюсти случайно. Но… тот парень, который обладал ими до Фалько... он-то тоже был тренированным солдатом. — Воином, — машинально поправляю сквозь зубы я. — Воином, — Жан послушно кивает, всё ещё не чувствуя льда в моём тоне. Или его это просто не волнует? — Я всё пытаюсь сказать… то есть… ну, я всё думаю: связаны ли особенные силы Фалько с тем, что изначально он обратился из-за Зика? Из-за его спинномозговой жидкости? — К чему ты клонишь? — я вздыхаю. Теперь у меня никаких сомнений, что Жан пришёл сюда не к Фалько, а ко мне. Явился меня отговаривать? Скорее всего. Только... как он догадался? О том, что я планирую, знает только Райнер. — Ты видела, как выглядит титан Фалько, Пик, — наконец он поворачивается ко мне. Но я молчу. Лишь вопросительно поднимаю брови. — И ты на себе испытала его опасность. Жан озвучивает мои собственные мысли, и я злюсь ещё сильнее, хоть внешне и стараюсь удерживать маску скучающего безразличия. А он продолжает, но уже более вкрадчивым тоном: — Я, конечно, могу сейчас ошибаться, но что-то мне подсказывает, что в нём не всё от Челюстей, — Жан пристально вглядывается мне в лицо, а я впервые не выдерживаю и отвожу взгляд. — Эрен после того, как сожрал Молотобойца, завладел его силами. Фалько вполне может научиться выжимать из своих способностей ещё больше. Это был его первый бой, но он неплохо справился. — Если не считать того, что он чуть не убил тебя и остальных, — с приторной учтивостью отзываюсь я. По-прежнему избегаю зрительного контакта. — Я к тому, что он сильный воин, — заявляет Жан спокойно. С акцентом на последнем слове. Ну конечно. Меня бесит, что он всё замечает и запоминает. И понимает. — Челюсти, обладающие до кучи силой Звероподобного, да ещё и не простого, а королевских кровей? Ты ведь понимаешь, как он будет полезен в сражении? Снова молчу. Я устала. Я зла. Мне хочется ударить его. Нагрубить ему. Разреветься. Но я не могу ничего из этого себе позволить. Не сейчас. Не при нём. Мне не нужна его жалость. Мне не нужно его осуждение. Мне нужно, чтобы он ушёл. Я зря начала играть в эти игры, невольно сближаясь с ним. Мне не нравится, что он такой проницательный. И неравнодушный. — Откуда ты узнал? — всё-таки решаюсь спросить я, разглядывая свои пальцы. — Ты ведь здесь за этим? Чтобы меня остановить. Как ты догадался? — Райнер сказал. Про Габи. Несложно было догадаться, что с Фалько ты хочешь поступить так же. — О, так вы теперь с Райнером, оказывается, лучшие друзья? — не выдерживаю я и повышаю голос. — Секретничаете по углам. Делитесь своими догадками. — А ты, оказывается, всё-таки умеешь злиться. Я наконец набираюсь сил и поднимаю голову, чтобы встретить его взгляд. В нём нет ни жалости, ни осуждения — одно сплошное понимание. Чёртово понимание! Моё горло сковывают подступающие рыдания. Но я их сдерживаю. Я должна. Я не позволю своей слабости просочиться наружу. Ни за что. — Ты потеряла всех родных, — тихо добавляет Жан, а я, сжимая челюсть, прокусываю щёку изнутри до крови, — и хочешь, чтобы хотя бы эти дети смогли выжить. Я понимаю. Но... ты уверена, что так будет правильно? Принимать решение сердцем, а не умом? Принимать решение... за них? — Уверена, — еле разлепляю губы, чтобы выплюнуть из себя ответ. — Возможно, они даже возненавидят меня за это. Но я должна попытаться спасти их. И — ты меня не отговоришь. Жан выдерживает паузу, со странным выражением лица оглядывая меня с ног до головы. А затем мрачно фыркает и качает головой. — Я вдруг понял, что не в том положении, чтобы тебя отговаривать, — он переводит взгляд на Фалько. — Не после всего того, что меня с этим пацаном связало. — Если ты снова про Либе… — Я выпустил копьё, — твёрдо заявляет Жан, даже не обращая внимания на мою попытку вклиниться. Но смотрит по-прежнему на хмурящегося во сне Фалько. — Без всяких говнолиричных оправданий: я выстрелил в него. И в тебя. Я хотел вас убить. Вы выжили из-за банальной случайности. Я просто не рассчитал удар. — Послушай, тво… — Самое забавное, — опять перебивает меня Жан с такой горестной ухмылкой, что, конечно же, ни о каких забавах и речи быть не может, — погибни он там, защищая тебя, погиб бы и я сам. Просто немногим позже. Я непонимающе хмурюсь. А сам он после этой загадочной фразы замолкает. Надолго. Поднимаюсь с койки и иду к нему. Жан немного двигается в сторону, уступая мне место рядом с собой. Так что я тоже сажусь на пол, подтягивая колени к груди. Обхватываю их обеими руками, кошусь на напряжённый профиль Жана — жду. Не до конца понимаю, что именно я надеюсь услышать, но следующий вопрос Жана заставляет меня удивлённо нахмуриться. — Ты никогда не размышляла о том, что было бы, сделай ты в какой-то решающий момент ну... другой выбор? — В-выбор? — это не может быть правдой. Он не может о таком рассуждать. — Типа, знаешь, как если бы от каждого нашего грёбаного решения появлялась бы новая… ну… другая реальность, наверное, — сбивчиво поясняет Жан, совершенно не догадываясь, что с каждым словом всё сильнее переворачивает мой мир. — Реальность, в которой мы за эти самые решения и расплачиваемся. Или наслаждаемся их плодами, м? Ты... вот представь, что там, в других реальностях, другая Пик счастливее. Может, тоже по-другому, но счастливее. Или... мертва. Потому что другой Жан выпустил то злоебучее копьё. До сих пор не верю в то, что слышу. Но всё же медленно, словно под гипнозом, киваю. — Я слишком часто об этом думаю. Но... как это связано с Фалько? — Да напрямую, — Жан начинает растирать виски указательными пальцами, глядя куда-то перед собой, в пустоту. — Если прикинуть, то вполне может быть, что в одной из таких реальностей у другого Жана не дрогнула рука, когда он целился в другого Фалько. И потом, на дирижабле, когда другая Габи передёрнула затвор и выстрелила во второй раз, она снесла этому другому Жану, нахрен, голову. Я слышала о смерти Браус — слишком часто все вокруг к ней возвращаются. Но не Жан. Он почему-то всегда меняет тему, стоит только кому-то заговорить об этом. Я и сейчас не хочу на него давить, но, возможно, это один из тех редких моментов, когда он всё же готов поделиться какими-то деталями. — Что именно тогда произошло, Жан? — После выстрела... Фалько оттолкнул Габи в сторону, чтобы прикрыть от нашего ответного огня. И только поэтому выпущенная ею следом пуля пролетела мимо меня, а не угодила мне прямо, сука, в лоб, — Жан закрывает глаза и откидывается назад, упираясь головой в стену. — Если бы не Фалько, в тот день... ну, погибла бы не только... Саша... Разве не забавно? Я его чуть не убил, а он меня, получается, спас. На её имени он привычно запинается. Я хочу узнать больше и уже собираюсь задать следующий вертящийся на уме вопрос, но Жан, будто догадавшись об этом, поспешно перескакивает на следующую мысль и теперь практически тараторит: — А в Шиганшине, когда мы с Конни наткнулись на Фалько после обращения без сознания… я… я ведь хотел скормить его нашему командующему. Или кому-то ещё. Кому-то достойному. Представляешь? А ты говоришь, что я не так плох, как о себе думаю, — произнеся это с дрожащей ухмылкой, Жан пару раз бьётся затылком о стену. Его откровенность меня поражает. Прошлой ночью я провоцировала Жана на признание, но сегодня, после всего произошедшего, я почему-то оказываюсь не готова к этому потоку горечи. И всё же я заворожена — им. Пусть в его голосе сейчас столько искреннего отвращения к самому себе, я ловлю себя на мысли, что эта его беззащитная честность требует куда большего мужества, чем любая показная бравада. Воины постоянно врут. Чтобы казаться лучше, сильнее, опаснее. А Жан сейчас добровольно выворачивает наизнанку уродливую, уязвимую часть своей души перед бывшим врагом. И меня это восхищает. — Я был готов скормить ни в чём не виноватого ребёнка кому-то… кому-то из «своих», Пик. Как четыре года назад мы скормили Бертольда Армину. Мы стояли в стороне и наблюдали. А он кричал. Звал на помощь. А мы... мы ничего не сделали. Внутри всё сжимается. Бертольд. Тихий, покладистый Бертольд, которого в этой проклятой войне просто пережевали и проглотили. Буквально. Уничтожили. Как и вс... Впиваюсь ногтями в ладони, заставляя себя не думать об этом — сейчас. Пытаюсь загасить болезненную вспышку, не позволяя тревожной скорби разрастись дальше. Не думать, Пик. Не. Думать. Жан моей реакции не замечает — слишком глубоко погружён в собственные мысли, в собственный ад. Его голос истончается, но он всё же не останавливается: — Мы были детьми, когда Колоссальный разрушил стену, и я думаю... ой да блядь, Бертольд и сам был ребёнком! Мы все были детьми, когда отправились на войну. И вот мы обрекли его на смерть. За то, что он сделал. За то, что его заставили сделать. Слышу очередной безрадостный смешок Жана и прикусываю щеку изнутри. То сражение в Шиганшине четырёхлетней давности всех нас безвозвратно изменило. Заставило заплатить слишком высокую цену за прозрение и навсегда лишило той удобной слепоты, которая позволяла убивать врагов без сомнений. — Армин... он ведь тоже не осознавал, что делал, — Жан с силой трёт обеими руками лицо. — А мы сделали из Бертольда... сука, мы просто скормили его. Он кричал. Умирал в муках. А мы стояли и смотрели. Именно так погиб и Марко. Прося о помощи. Умоляя поговорить. И они... Энни, Бертольд, Райнер, они ведь тоже... стояли и смотрели. И… и я, блядь, понимаю Райнера. Я не хотел бы, но понимаю. Особенно после сегодняшнего дерьма, когда мне пришлось… пришлось убивать... мне пришлось убивать своих друзей. Я ведь даже, наверное, был к этому готов... Хотя разве можно быть готовым к убийству? Украдкой утираю предательские слёзы, которые всё же просочились сквозь трещины моего самоконтроля. Вижу, что и сам Жан пытается унять участившееся дыхание. И глаза не открывает. Мы оба медленно тлеем в этой агонии и не можем остановиться. — Окажись я более расторопным тогда, в Шиганшине, успел бы отдать Фалько на растерзание неразумному титану, — прочищая горло, добавляет Жан после небольшой паузы. Его голос звучит меланхолично, но уже без надрыва. — И тогда наверняка никакого нашего альянса по спасению мира, нахуй, не было бы. Вряд ли Магат пошёл бы на союз после такого. Так что в некотором смысле даже хорошо, что Конни, как и всегда, оказался шустрее меня. А Армин по итогу убедительнее. Но эту часть истории ты, наверное, уже знаешь. — Знаю, — почти шёпотом подтверждаю я, — Габи рассказала. — Так что... возвращаясь к тому, с чего мы начали... — Жан нервно хмыкает и качает головой, — давай считать, Пик: я чуть не убил Фалько дважды. И в момент, когда он мог поквитаться со мной хотя бы за один из этих случаев, меня спасаешь ты. Что это, если не ебучая ирония, а? Поэтому, пожалуй, я последний, кого ты должна слушать, принимая решение о судьбе этих детишек. Я собираюсь ответить, но Жан вдруг резко выпрямляется, будто что-то вспомнив, и поворачивается ко мне всем корпусом. И я под его тяжёлым взглядом невольно выпрямляюсь — понятия не имею, чего от него сейчас ожидать. — Я здесь всё распинаюсь и распинаюсь, а ведь так и не поблагодарил тебя, — выдаёт он и сжимает моё плечо. По-дружески. Сжимает моё плечо. Жан Кирштейн. Прямо сейчас. Что. Происходит. Заторможено перевожу глаза на его руку. Мне это не кажется? Серьёзно?  — Спасибо, Пик. Он и вправду это говорит? — За то, что спасла меня. Он и вправду это говорит. Благодарит. Меня. — Если бы не ты… Если бы не я... Я не даю ему договорить — наклоняюсь вперёд и целую Жана в уголок губ. Не могу удержаться. Хочу запечатать этот момент, который выглядит, звучит и ощущается как выдуманная мной фантазия. Как очередная моя ложь. Отстраняюсь и с интересом наблюдаю за тем, как растерянность в глазах Жана постепенно сменяется решимостью. Он запускает в мои спутанные волосы пальцы — одновременно такие грубые и такие нежные. Задумчиво перебирает мои пряди. Затем мягко дотрагивается до моей щеки. Проводит тыльной стороны ладони по моему лицу, по каждой его линии, и смотрит на меня так, словно видит меня впервые. Словно вновь знакомится со мной. Словно тоже запоминает меня. Запоминает этот момент. Моё сердце, оглушая меня, гулко бьётся где-то у меня в горле. Или я слышу его сердце — не знаю. Что за бред? Да и плевать. Пусть это и бред. Сейчас я пытаюсь сконцентрироваться на происходящем. Пока мой мир прямо сейчас, в эту самую секунду, вероятно, сгорает дотла. Мой отец. Мой дом. Всё рушится. Внутри всё стягивается в тугой, пульсирующий ком паники, но я намертво блокирую этот кошмар. Запираю его глубоко внутри. Снова. Мне нужно спрятаться от этой боли, зацепиться за что-то осязаемое. За чужое прерывистое дыхание. За чужое тепло. За чужую иллюзию. Я подаюсь вперёд, а Жан он наклоняется ниже. Сначала он целует неуверенно, с нежностью, словно пробуя на вкус эту нашу внезапную, невозможную близость. Но как только я отвечаю, податливо приоткрывая рот, его контроль рушится. Поцелуй становится жадным. Глубоким. Жан перехватывает меня за талию, тянет меня ближе, к себе. А я цепляюсь за ворот его рубашки, сминая влажную ткань, и отвечаю ему с такой же остервенелой жаждой, мысленно выталкивая из себя по крупицам страх, отчаяние и боль. В нашем сплетении нет выверенных движений — только инстинктивная, первобытная потребность ухватиться за кого-то живого на краю пропасти. Я чувствую только пульсацию крови в висках. И его горячие губы. А когда.... ох. Когда лёгкие начинает жечь от нехватки кислорода, мы неохотно отрываемся друг от друга. Воздух между нами кажется раскалённым. Жан тяжело дышит, всё ещё не убирая рук с моей талии и смотрит на меня ошалело, словно сам не до конца осознавая, что только что произошло. Напряжённое молчание достигает предела, и я не выдерживаю. Запрокидываю голову и начинаю смеяться. Это ведь в самом деле до абсурдного смешно. Как давно я украдкой мечтала о таком моменте? Только с другим. С Зиком — с кем же ещё? Раз за разом я прокручивала в голове все самые сказочные варианты, с самоуничижительной упорностью обманывая себя. Но сейчас, целуясь со своим вчерашним врагом, я наконец чувствую, что… всё на своих местах — так, как и должно быть. В этой реальности. Реальнее всех других. Спохватываюсь, испугавшись, что Жан расценит мой смех иначе. И распахиваю глаза. Но замечаю, что смотрит он на меня совсем не обиженно — а с какой-то весёлой обречённостью. — И что рассмешило тебя на этот раз? — сквозь преувеличенно тяжёлый вздох спрашивает он. Таким тоном обычно разговаривают с капризными детьми. Терпеливо, тепло. Нежно. Я благодарна ему. За то, что он сейчас здесь, со мной. Пустота во мне, что, кажется, разрослась до колоссальных размеров, теперь постепенно — крохотными каплями — наполняется его теплом. И скручивающая грудную клетку горечь тихонько сбавляет обороты. Мне удаётся запечатать свои страхи. Да, это всего лишь наваждение. Мимолётная иллюзия. Но я всё равно благодарна. Жан всё ещё ждёт моего ответа, но я не могу признаться, что испытываю на самом деле. Не хочу признавать, что я на грани истерики. И не хочу говорить о Зике. Не хочу думать о Либерио. Об отце. Поэтому выбираю самый нейтральный вариант. Улыбаюсь. Почти так же тепло, как и он. Хочу верить, что у меня получается. — Знаешь, для того, кто на полном серьёзе грозился, что никогда больше не полезет в пасть титану, ты орудовал своим языком с завидным энтузиазмом. Он с пару секунд удивлённо смотрит на меня, а затем, сжав пальцами правой руки переносицу, закрывает глаза и давится от бесконтрольного смеха сам. — У меня нет слов, Пик. Я улыбаюсь и кладу руку ему на колено. Истерика, как и страсть, судя по всему, заразна. Протяжный скрип, сопровождающий открытие двери, заставляет нас невольно отпрянуть друг от друга. Возникшая атмосфера лопается, будто мыльный пузырь, окатывая нас с ног до головы ледяными брызгами нашей реальности во всей её отвратительной красе. На пороге каюты возникает Спрингер и с подозрением оглядывает нас, сидящих на полу в странных, неестественных позах. — Я задолбался тебя искать, — обращается он к Жану. Затем, пытаясь скрыть свой интерес, косится на койку Фалько. Но тут же будто бы одёргивает сам себя и отворачивается. — Мы подплываем к Одихе. Нужна помощь со швартовкой. Последнее слово он умилительно произносит почти по слогам. Жан кивает, без слов поднимается на ноги и, смазано улыбнувшись мне на прощание, выходит из каюты. Я всё это время имитирую дружелюбное спокойствие, концентрируя своё внимание на Спрингере, чтобы избавиться от неловкости ситуации. Сам Спрингер мнётся на месте, не решаясь ни войти дальше, ни сбежать совсем. Кажется, он всё ещё испытывает чувство вины за то, что собирался скормить Фалько своей матери. И после «той части истории», как обозначил случившееся Жан, он — вполне возможно — переживает за Фалько, хоть и пытается сейчас это скрыть. — Он в порядке, — осторожно замечаю я. — И совсем скоро очнётся, я полагаю. — Вот и хорошо, — бурчит Спрингер, разворачиваясь. — Подожди. Опираясь рукой о стену, медленно поднимаюсь с пола и, разминая ноги, подхожу ближе к нему. Спрингер с опаской следит за мной, но не издаёт ни звука. Выжидающе хмурится. — Мы ведь так и не поговорили, — сцепив пальцы перед собой в замок, тихо произношу я, — с тобой. — О чём? — О Рагако. Отпрянув назад, будто от пощёчины, Спрингер сжимает руки в кулаки — до белых костяшек. И ногти наверняка впились в ладонь, может, даже до крови. — Я была там, когда... — Лучше сейчас же замолчи, — его голос дрожит от глухой ярости. Он шумно втягивает воздух ноздрями и сквозь зубы цедит: — Пожалуйста. Делаю крохотный шажок вперёд, Спрингер отступает — уже за порог каюты. — Я хотела... — Мне это не нужно, — отрезает он, буравя меня своими неестественно жёлтыми — хищными — глазами. — Ни твои сожаления. Ни оправдания. Я не знаю, в какие игры ты решила играть с Жаном, но я с тобой дружить не собираюсь. Мы сражаемся на одной стороне. И только. С упавшим сердцем смотрю на закрывшуюся за ним дверь каюты. Конечно, я не рассчитывала на лёгкую и непринуждённую беседу. Но всё же думала, что он даст мне выговориться. Не ради того, чтобы излить душу. Не ради того, чтобы он отпустил мне хотя бы этот грех. Нет. Я не гналась за прощением. Я просто не хотела, чтобы вся эта ситуация так и оставалась подкожным нарывом. Хотела вскрыть её собственноручно, избавив нас обоих от лишнего риска. Ведь взрыв мог произойти в любой момент. А я стремилась его проконтролировать. До сих пор удивляюсь, почему Елена не стравила нас со Спрингером прошлой ночью. Возможно, намеренно припасла эту историю на следующий раз? Сомневаюсь, что она не знает подробностей о той операции. Конечно, всё грязное дело сделал сам Зик. Но я была там. Я помогала обратить всю родную деревню Конни Спрингера в титанов. И от этой правды не убежишь. Хотя мои отношения с правдой всегда будут причудливыми. В её поисках я могу рьяно рыть землю носом, но не гнушаясь при этом даже самых лживых способов до неё докопаться. Я люблю правду. И постоянно вру. Возвращаюсь к койке Фалько. В очередной раз поправляю скинутое им в тревожном забытьи покрывало. Он всё явственней хмурится, недовольно поджимает губы и время от времени дёргает руками. Скоро очнётся. Часто моргаю, чтобы смахнуть вновь выступившие слёзы. Как же хочется ему соврать. Когда он придёт в себя и спросит, где генерал и как именно мы планируем спасать Либерио. Как же хочется соврать самой себе. Сказав, что бескровный план Арлерта сработал по всем пунктам и без единой осечки. И что нам не пришлось вступать в бой, чтобы отбить у йегеристов воздушное судно. И ребятам не пришлось убивать своих бывших друзей. А Магату не пришлось жертвовать собой. Как же хочется соврать. Выдумав идеальную реальность, в которой я всё-таки успеваю спасти от гибели своего отца. Даже если ради этого мне придётся пожертвовать реальностью нынешней, в которой я целую Жана Кирштейна.