3.2. Пик

— Бумаги в верхнем ящике стола, — доносится до нас лишённый каких-либо оттенков голос, едва мы переступаем порог кабинета. Конни в ответ издаёт демонстративный карикатурный смешок, а я, перехватив его озорной взгляд, предостерегающе прищуриваюсь. Но он, конечно же, от меня отмахивается. Закатываю глаза. Очевидно, что наша с ним договорённость без лишних расшаркиваний обсудить дело и сразу же вернуться в гостиницу, забыта — напрочь. Пожалуй, мне всё же следовало поделиться с Конни всеми своими опасениями заранее. Только вот я не стала. А теперь поздно: он уже настроился подурачиться. — Добрый вечер, капитан, — язвительно выпаливает Конни, направляясь к камину нарочито ленивой походкой. — Как поживаете, капитан? Мы тоже рады вас видеть, капитан. Он пересекает комнату, а я, прикрыв за собой тяжёлую дверь, так и остаюсь у входа. Прислоняюсь к обшитой деревянными панелями стене спиной, скрещиваю руки на груди и наблюдаю за разыгрываемым Конни спектаклем, не торопясь вмешиваться. Хорошо. Ладно. Пусть чуть-чуть покривляется. Учитывая его непривычно безукоризненное поведение всю неделю по пути сюда, эту маленькую шалость ему можно позволить. К тому же, может, именно такой подход поможет растормошить Аккермана. Или нет. Часть меня всё ещё сомневается, что стоит сегодня испытывать на прочность его настроение. Впрочем, даже наша компания может оказаться предпочтительнее мрачных мыслей вперемешку с приступами самобичевания. Ведь он сам настоял на встрече сразу после нашего прибытия, хотя я и пыталась отложить её — до завтра. Так что, возможно, он не придаёт особого значения этой дате. Я прикусываю щеку изнутри, в мыслях с горькой иронией обзывая себя наивной. Что бы я чувствовала на его месте — в такой день? Да, хороший вопрос. Отличный. Что я чувствую, вспоминая о Зике? Не подозревающий о моих сомнениях Конни тем временем, расстегнув пуговицы пиджака, с выработанной им относительно недавно элегантной вальяжностью плюхается в недра громоздкого дивана, стоящего рядом с креслом Аккермана. Обивка пузатого кожаного монстра возмущённо скрипит, и я кривлюсь от неприятного звука. А Аккерман, по-прежнему не поднимая взгляда от полыхающего в камине огня, так же бесстрастно замечает: — Вы опоздали. На его неподвижном лице, освещаемом только неровными отблесками пламени, пляшут причудливые тени. Удивительное дело, но, несмотря на все физические увечья и душевные раны, сейчас, в полумраке своего кабинета, этот ветеран войны в инвалидной коляске всё равно выглядит… молодым? Да, именно молодым. Неправдоподобно молодым, пусть и абсолютно холодным и отрешённым — как статуя. Интересно, а изменилась ли за эти годы девчонка Аккерман? Морщусь. Сегодня мои мысли непривычно сумбурны. И мне это не нравится. — Да, опоздали, — небрежно дёргает подбородком Конни, закидывая обе руки на спинку дивана, — потому что за нами от гостиницы увязалась занятная компания. Пришлось немного поколесить по городу. — Нет ничего подозрительного в решении навестить старого товарища, тупицы, — Аккерман качает головой, а его губы складываются во вполне различимую ухмылку. Так-так. Похоже, на идеально отполированной поверхности его мраморной маски появляется первая трещина. — А вот то, что вы сбросили их со своего хвоста, может вызвать вопросы. Я всё ещё пытаюсь не привлекать к себе внимание, но, видимо, вы, самонадеянные идиоты, об этом забыли. — Мы отделались только от парочки дилетантов, — спокойно отзывается Конни, как и я, ничуть не задетый ни словами Аккермана, ни его грубым тоном. Напротив, нас обоих радует его словоохотливость — признак приемлемого настроения. — А вот выскочку, считающего себя невъебенным профессионалом, мы решили не расстраивать, — продолжает Конни, запрокинув голову и с преувеличенным вниманием принимаясь изучать потолок кабинета. — Пусть думает, что смог нас обдурить. Заодно ему будет о чём потрепаться с придурками, скачущими по кустам вокруг вашего чудесного поместья, капитан. — Кстати, — я всё-таки рискую вклиниться в разговор, — нам показалось, или наблюдение за тобой с момента нашего прошлого визита удвоили? Как-то это не особо вяжется с твоими попытками не привлекать к себе внимание, капитан. Аккерман наконец отрывается от созерцания камина и поворачивается лицом ко мне. Я всматриваюсь в его резкие черты в поисках ответа на свои тревоги. Порой мне кажется, что я уже окончательно привыкла жить с сожалениями, с муками совести, с обидой. Но в моменты, подобные этому, вся моя уверенность рассыпается в труху. — Твоему сарказму всё так же не достаёт хотя бы минимальных ноток изящества, Пик, — в ровном голосе Аккермана проскальзывает ирония. Почти неразличимая. Но проскальзывает — я её чувствую. Поэтому позволяю себе осторожно улыбнуться, пожимая плечами, пусть и с наигранной безмятежностью: — Сказал неотёсанный солдафон с топорным чувством юмора. Аккерман молчит. Но через пару мгновений в его единственном глазе мимолётно вспыхивает ответная усмешка, а у меня вырывается сдавленный вздох облегчения. И только в этот момент я понимаю, что невольно затаила дыхание. За этим обменом любезностями, как обычно, скрывается куда больше, чем каждый из нас мог бы позволить себе высказать вслух. — Ну начина-а-а-ается, — манерно хнычет Конни, закатывая глаза. — Давайте хотя бы на этот раз обойдёмся без ваших унылых попыток острить, а? У вас обоих хреново получается, смею заметить. В принципе Конни прав. Колкие пикировки не по нашей части. Остальные за эти два года в совершенстве отточили свои навыки вербальных перестрелок, даже не в меру деликатный Фалько. Ещё бы — дипломатический долг обязывает! Но мы с Аккерманом всегда действовали иначе. Действовали так прежде, действуем и сейчас. Он — с грубой непочтительностью, я — с фальшивой приторностью. Язвить элегантно и заковыристо мы, увы, не умеем. — Можем обойтись без разговоров вовсе, — отвечает за нас двоих Аккерман, — если вы просмотрите этот долбаный список и сразу же уберётесь нахрен. Конни фыркает. — А, то есть сторожевых псов, окруживших дом, не удивит краткость нашего визита, да? Ставлю сотню, что если мы выйдем отсюда слишком быстро, они забьют хрен на осторожность и ради шанса пошарить по нашим карманам сразу же нападут. — Слышу воодушевление в твоём голосе, — насмешливо замечаю я и, оторвавшись наконец от стены, иду к столу. — Понравилась идея их спровоцировать? Оказавшись у цели, зажигаю настольную лампу, выдвигаю верхний ящик и вынимаю папку с документами. — Почему бы и нет? — Конни, выворачивая шею, поверх спинки дивана следит за моими манипуляциями. — Капитан всё равно выставляет нас за порог. А раз уж карманы наши в любом случае окажутся пустыми, мы ничем не рискуем. — Мы рискуем обнажить межведомственный конфликт как минимум, — дёргаю правым плечом я, усаживаясь на краешек стола. — Особенно, когда наши карманы окажутся пустыми, Конни. И выяснится, что они зря рисковали. Говорю и попутно раскладываю бумаги перед собой, в который раз за эти годы восхищаясь аккермановской педантичностью. То, как он излагает полученную информацию, значительно облегчает нам жизнь. — А, да, межведомственный конфликт, — слышу протяжный и полный искусственного разочарования вздох Конни. — Это уже не так весело. Но заметь, капитан так и не сказал, почему наблюдение усилили. Я ухмыляюсь, не отрывая взгляда от документов. — Если продолжишь говорить о нём в третьем лице, он вышвырнет нас на улицу до того, как я успею дочитать до конца первую страницу. — Ничего не могу с собой поделать, — нараспев тянет Конни, и я различаю в его голосе усмешку. — Когда он ведёт себя как гостеприимный душка, сложно удержаться от ответных любезностей. — Не испытывай моё терпение, Конни, — ровно произносит Аккерман. Я слышу знакомый скрип — похоже, он привёл в движение колёса, разворачивая своё кресло. — И не разыгрывай из себя ещё большего придурка, чем есть. — Э? — Вы оба догадываетесь, что здесь произошло полтора месяца назад. Так что нечего приставать ко мне с тупыми вопросами. По приглушённому ковром шелесту колёс понимаю, что Аккерман движется в мою сторону. Поднимаю голову и, одарив его слащавой улыбкой, прищуриваюсь: — Ну же, капитан, не лишай нас удовольствия насладиться твоими оправданиями. — Кто сказал, что я собираюсь оправдываться? — правая бровь Аккермана иронично изгибается. Он подкатывает кресло вплотную к столу, оказываясь напротив меня. Нас разделяет заложенная секретными документами столешница, на углу которой я восседаю, глядя на Аккермана в этой позе сверху вниз. Но его это, естественно, ничуть не сбивает столку. — Виноват во всём ваш несдержанный щенок, — Аккерман скрещивает руки на груди и пожимает плечами. — Не стоило Армину так скоро ослаблять поводок. Капитан не до конца справедлив и наверняка сам это понимает, но иного ответа от человека с таким характером ждать и не стоило. Впрочем, Тайбер действительно виноват, но — не во всём. Да, он из-за своей юношеской несдержанности закатил довольно глупую сцену в Штабе, подстегнув новую волну подозрений в сторону нашего малого Альянса. Но зато теперь мы уверены, что парень всё же на нашей стороне: в своём самоотверженном порыве Герт искренне защищал интересы элдийцев. — Как будто Армина кто-то спрашивал, — хмыкает в ответ на слова Аккермана Конни, поднимаясь с дивана. Но вместо того, чтобы присоединиться к нам, шагает к буфету у стены и по-хозяйски начинает в нём рыться. — Малыша Герти сюда вызвал сам Совет. Без сопровождения, между прочим. Это подчёркивалось. Так что вы, капитан, могли бы приглядывать здесь за ним и поусерднее. Тогда бы ничего подобного не случилось. И мы бы обошлись без его обвинительной речи на том дурацком собрании. Словам Конни вторит характерный перезвон: во время своей шутливой отповеди он с энтузиазмом изучает выставленные на полках бутылки. И, судя по его глазам, горящим неподдельным интересом и лёгким удивлением, Оньянкопон значительно пополнил свою коллекцию алкоголя с момента нашего прошлого визита в поместье. — Я Тайберу в няньки не нанимался, — монотонно парирует Аккерман, даже не поворачиваясь в сторону наглого Конни. Вместо этого его безразличный взгляд блуждает по разложенным мною досье. И именно это нарочитое равнодушие подсказывает мне, что капитана на самом деле заинтересовала моя система сортировки документов. — Мне хватает и своих упрямых подопечных, знаете ли. Конни издаёт победный клич, видимо, обнаружив в запасах Оньянкопона нечто особенное. Я кошусь на него, и уголки моих губ непроизвольно взмывают вверх — сложно не реагировать, когда он ведёт себя так непосредственно. Пусть даже то, что он снова чуть ли не первым делом ломанулся к бару, меня в очередной раз настораживает. — К слову. Об упрямых подопечных, — Конни, отвинтив пробку одного из графинов, с любопытством принюхивается. Затем кивает самому себе и щедро разливает содержимое по двум стаканам. — Кто из них двоих сейчас нас подслушивает? За дверью кабинета раздаётся едва различимый вздох, затем такой же тихий шорох. Мы с Конни весело переглядываемся. — Оба, — бесстрастно отвечает Аккерман. Невнятный шелест повторяется, подсказывая нам, что по ту сторону завязалась лёгкая потасовка. Я замечаю, что взгляд Аккермана значительно потеплел и сейчас он даже не пытается это скрыть. Конни, наконец-таки подошедший к столу, протягивает мне один из наполненных до середины стаканов, и я делаю осторожный глоток, пряча всё сильнее проявляющуюся улыбку. Не хочу, чтобы Аккерман обратил внимание на то, как меня умиляют его отношения с детьми. — А вот и нет, — после паузы ужасно неправдоподобным басом отзывается дверь, — здесь только я один. Фалько. — Очень остроумно, — шипит на полтона тише второй голос, совсем недавно окончательно растерявший всю детскую певучесть и звучащий теперь одновременно и непривычно, и очень знакомо. Голос, так сильно похожий на голос Кольта. — Можете войти и поздороваться как положено, — не повышая тона и даже не глядя на дверь, предлагает тем временем Аккерман. Массивная дверь в то же мгновение распахивается, с грохотом ударившись о стену, и в кабинет, воинственно стуча босыми пятками, влетает Габи. Аккерман устало вздыхает: — Я сказал «как положено», Габи. То, что вы помогали Оньянкопону очистить дом от прослушки, не даёт вам право производить взамен так много бестолкового шума. Ведите себя прилично, даже если в гостях у нас такие же лишённые элементарных манер типы, как вы. Конни демонстративно хмыкает. А вместо никак не отреагировавшей на лекцию Аккермана Габи откликается Фалько, тоже скользнувший вслед за неугомонной подругой в комнату: — Простите, капитан, — он бережно прикрывает дверь, двигаясь, в отличие от Габи, мягко и беззвучно — как всегда. Из Фалько выйдет отличный шпион. Вдумчивый и ловкий. — Мы не хотели подслушивать, но на прошлой неделе вы сами сказали, что мы вполне гото… — Готовы к мелким поручениям, — прерывает его Аккерман, всё ещё сидя к вошедшим спиной. — Вмешиваться в серьёзные дела я вам не разрешал. — Это нечестно, — твёрдо изрекает Габи, приблизившись к нам. Она останавливается рядом с креслом Аккермана и точно так же, как и он, скрещивает руки на груди, а затем типично по-брауновски задирает свой упрямый подбородок. — Мы можем помочь. — И как это, позволь поинтересоваться, малявки вроде вас могут помочь с пурисганскими выборами? — скучающим тоном интересуется Конни, мимоходом покосившись на Габи. Затем цепляет пальцем со стола один из листков и, поднеся его к глазам, цокает: — Капитан, у вас отвратительный почерк. — О, значит, мы говорим о Пурисгане? — оживлённо выпаливает Габи одновременно с последней ехидной репликой Конни. Она обращает своё пылающее от нетерпения лицо ко мне, но я не успеваю ответить — меня ожидаемо перебивает Конни. — Мы говорим о Пурисгане, — с выразительным смешком закатывает глаза он, — не вы. — С той секунды, как ты перешагнул порог кабинета, ты треплешь языком о чём угодно, но только не о Пурисгане, — флегматично одёргивает его Аккерман. — Я начинаю от тебя уставать, Конни, имей в виду. Конни встряхивает список в своих руках, не отрывая переполненного весельем взгляда от кривых строчек. Стоит признать, он прав: почерк у Аккермана в самом деле отвратительный — в противовес его поразительной аккуратности во всём остальном. — Ну перестаньте, капитан, — ласково тянет Конни, улыбаясь листку бумаги, — мы оба знаем, что именно я всегда был вашим любимчиком. — Похоже, я слишком хорошо это скрывал, — бормочет Аккерман, позволив на какой-то миг проскользнуть в свой голос наигранной ворчливости, — и от самого себя в первую очередь. Габи и Фалько синхронно хихикают, а улыбка самого Конни становится шире. Он делает ещё один глоток виски и, небрежно дёрнув запястьем, бросает список обратно на стол. По тому, как шевельнулись уголки его рта, я понимаю, что он готовится исторгнуть очередную остроту. Но в тот момент, когда Конни поднимает голову, встречаясь взорами с Аккерманом, вся его весёлость тут же испаряется. Он наверняка вспоминает последнюю битву. Ну, конечно же, он вспоминает. И снова делает свои дурацкие — а иначе их не назвать — выводы. По его лицу пробегает судорога. И он хмурится. Габи, заметив это, удивлённо косится на совершенно невозмутимого Аккермана, явно не понимая, что происходит. Затем оборачивается к стоящему в отдалении Фалько и вопросительно дёргает подбородком. Но тот лишь отрицательно мотает головой, призывая её воздержаться от любых комментариев. И я повторяю его жест, когда взгляд замешкавшейся Габи обращается ко мне. — Капитан, я… — начинает Конни, но Аккерман его тут же перебивает. — Только попробуй, Конни. — Но… — Оставь свои глупости при себе, — спокойно качает головой Аккерман, подняв ладонь в предостерегающем жесте. — И мы больше не будем возвращаться к этой теме. Мне надоело повторять. — Я же хоте… — Тч-ч-ч, не беси меня, пацан, — поджимает губы Аккерман. — Армин вас всех разбаловал. С каких пор пререкаться с вышестоящими по званию стало нормой? Конни вздыхает и, одним большим глотком допив свой виски, со стуком ставит опустевший стакан на стол. — Как скажете, капитан, — бурчит он, всё ещё сверля Аккермана глазами. — Затыкаюсь. — Нет уж, — Аккерман, откинувшись на спинку своего кресла, прищуривается, — лучше направь свою чрезмерную болтливость в полезное русло. Что думаешь насчёт списка? — Почему бы не спросить об этом у мозга нашей команды? — с преувеличенной мрачностью выдыхает Конни, кивком указывая в мою сторону. Аккерман с деланным пренебрежением пожимает левым плечом. — Она уже с головой выдала свои приоритеты, разложив бумаги именно в таком идиотском порядке. Идиотском? Ну спасибо. Прикусываю губу, чтобы не засмеяться. Аккерман верен себе. Явнее комплимента я и не мечтала бы получить. — И я с ней полностью согласен, — отзывается тем временем упрямый Конни, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не опустить глаза на стол. Он ведь так и не удосужился толком изучить лежащие на нём документы. Да и вряд ли смог бы сообразить, что именно означает выбранная мной сортировка. Его такие тонкости никогда не интересовали, и Конни не особо стремится в них разобраться. В этом аспекте он просто полагается на меня. А я и не против. — Ну вот, теперь в третьем лице говорят обо мне, — всё ещё с трудом сдерживая смех, сдавленно изрекаю я. И тут же зарабатываю недовольный взгляд от Конни и умеренно осаждающий от Аккермана. Их обоих задевает моя весёлость — кто бы сомневался. — Это всё досье кандидатов на пост губернатора, да? — живо интересуется Габи, вклинившись в разговор во время возникшей паузы. И, не дожидаясь ответа, нависает над документами. — Фалько, смотри! Здесь даже профессор Клиффорд есть! — Старикан Клиффорд читает лекции в вашем колледже? Не завидую вам. Во время его заунывных выступлений в Парламенте вздёрнуться хочется, — фыркает Конни и, воспользовавшись случаем, тоже принимается разглядывать бумаги — как будто бы невзначай. — Хотя все в этом списке те ещё долбанутые, нахрен, нудилы. Но нет, шустрячка, представь себе, это не кандидаты. — Не кандидаты? — с лёгким оттенком возмущения переспрашивает Габи. Конечно же, ей не нравится оказываться в чём-либо не правой. Но из-за своей порывистой натуры она опять спешит с ответом, вместо того, чтобы как следует задуматься над самим вопросом. Этим она мне очень сильно напоминает Покко. Хотя Жан, порой забываясь, ворчит, что в своей горячности Габи уж слишком похожа на Йегера. И, признаюсь, меня такое сравнение не очень устраивает. — А кто тогда? — Габи не сдаётся. Фалько со своего места заглядывает ей через плечо, окидывая открывшуюся ему картину более сосредоточенным, чем у неё, взором. Мы же с Аккерманом, обменявшись быстрыми ухмылками, выжидающе молчим. — Здесь слишком много фамилий, — задумчиво роняет Фалько, подходя вплотную к столу. — И они все члены Совета. — Но если не кандидаты, то кто? И как связаны с Пурисганом? — Габи тут же хмурится, косясь на остановившегося рядом с ней Фалько. — Ты сейчас снова раньше меня обо всём догадаешься, да? Иногда меня бесит, что ты такой умный. Конни поворачивается ко мне. — Понима-а-аю, — дурашливо усмехаясь, вполголоса тянет он. — Временами это и впрямь жуть как выводит из себя. Улыбаюсь и закатываю глаза. — Я не виноват, что ты вечно торопишься с выводами, — тем временем сдержанно отзывается Фалько, обращаясь к надувшейся Габи. — Здесь не так уж много вариантов. — Да ну? — она с недоверием прищуривается, возвращаясь к изучению документов. — Ну так скажи нам тогда, умник, кто они такие? Габи тычет пальцем в разложенные перед нами досье, а Фалько в рассеянной задумчивости проводит рукой по отросшим чуть длиннее обычного волосам и взъерошивает их. — Это те, кто может повлиять на исход выборов, — отзывается он после небольшой паузы, оборачиваясь лицом к Аккерману, — капитан? Тот кивает. — Да, так или иначе. Кто-то напрямую, а кто-то косвенно. — Получается, мы хотим продвинуть своего кандидата! — подпрыгивает на месте Габи, ввинтив бойкий взгляд в моё лицо. — Да, Пик? И вы с Конни через вот этих вот долбанутых, нахрен, нудил хотите увеличить его шансы? Правильно? Будете их обрабатывать? А если мы сможем помочь с профе… — Стоп-стоп-стоп, не части, малявка, — одёргивает её Конни, ухмыляясь. — И следи за своим языком. Иначе капитан решит, что я учу тебя плохим словам. — С Жаном тебе всё равно не сравниться, — беспечно отмахивается Габи. — После общения с ним даже у Фалько среди его выпендрёжных заумностей проскальзывают стоящие фразочки. — С Жаном тибе ни сравн-и-и-иться, — писклявым голосом, коверкая слова, передразнивает задетый Конни, а затем поворачивается к Фалько: — Мне не показалось? Эта пучеглазая язва и тебя случайно оскорбила? — Вряд ли случайно, — отзывается тот, с невозмутимым видом пожимая плечами. — Специально. Габи же широко улыбается, ни на мгновение не стушевавшись. — Конечно. И про выпендрёжные заумности я не вру. Фалько ведь временами сам тот ещё нудила. — И часто она вот так испытывает твоё терпение? — удивляется Конни, по-прежнему обращаясь к спокойному Фалько, но при этом мрачно косясь на довольную собой Габи. — Почти всегда, — отвечает Фалько, почесав указательным пальцем бровь. — Это одна из нескольких её придурковатых привычек. — Хэй! — тут же, растеряв всю насмешливость, вскидывается Габи. — К твоему сведению, я не собира… — Так, всё, малявки, завязывайте, — поспешно выпаливает Конни, подняв руку в примирительном жесте. Похоже, он уже жалеет, что невольно поощрил этих двоих к очередной партии пререканий. — Потом между собой разберётесь, у нас тут вообще-то важные взрослые разговоры. Мы слишком отклонились от темы. — Неужели? Первая твоя дельная мысль за вечер, Конни, — заявляет загадочно отмалчивавшийся до этого момента Аккерман. — Давайте уже скорее покончим с этим. Время вашего визита и без того затянулось. — Ох, снова это обезоруживающее аккермановское гостеприимство, — сладко улыбаясь, тяну я. — Снова эта твоя нелепая ирония, Пик, — усмехается в ответ Аккерман, а затем, махнув рукой на досье перед нами, добавляет: — Лучше объяснила бы своему гениальному напарничку, что задумала. — Между прочим, — подхватив со стола свой пустой стакан, Конни ленивым шагом направляется обратно к буфету, — обзывая меня гением, вы, капитан, иронизируете в равной степени нелепо. Кажется, я как-то давно говорил вам, что шутки на поверхности не счита… — Кажется, я не так давно говорил, что начинаю терять терпение. Под испытующим взглядом Аккермана Конни вновь берёт в руки злополучный графин и великодушно салютует им в мою сторону: — Ладно, Пик, излагай. Я с трудом удерживаю себя от карикатурного поклона в ответ и вместо этого небрежно пожимаю плечами. — Предлагаю начать с Мастардини. — Но почему не с того же Клиффорда? — Конни, отвлёкшись на мгновение от наполнения стакана, непонимающе смотрит в мою сторону. — В его лояльности к элдийцам мы убедились ещё в прошлом году. Переманить этого старика будет куда проще других нудил. Чем не идеальный старт? Габи тут же впивается в моё лицо своими большущими глазами, сверкающими от излишнего рвения. Ей больше нравится задумка Конни с Клиффордом — явно. Судя по всему, она уже решила вклиниться в ход дела, раз уж они с Фалько знакомы с профессором. — Именно из-за слишком очевидной позиции Клиффорда лучше не трогать, — поясняю я, переводя терпеливый взгляд с Габи на всё ещё вопросительно хмурящегося Конни. — По крайней мере — пока. А вот Мастардини до сих умудряется сохранять нейтралитет. И его поддержка нашего кандидата на предварительных обсуждениях не станет привлекать к делу резонансного внимания. Так что с ним у нас больше шансов довести начатое до конца. — Почему? — требовательно вопрошает Габи. — Я всё ещё не понимаю. — Глобальный Альянс не знает наверняка, рискнёт ли наша шайка вмешиваться в выборы, — хмыкает Аккерман, покосившись на свою упрямую подопечную. — Но они этого опасаются. А после тупой выходки твоего Тайбера на последнем собрании… Щёки Габи мгновенно вспыхивают жарким румянцем. — Он вовсе не мой! — …они насторожились сильнее обычного, — не удостоив её комментарий вниманием, спокойно продолжает Аккерман. — Поэтому нам нужно ослабить их подозрительность. Неброская фигура Мастардини идеальна для таких целей. — Его не заподозрят в заговоре с нами, — подхватываю я, замечая по лицу Габи, что сдержанные объяснения Аккермана вызывают у неё ещё больше новых вопросов. — У верхушки Альянса нет никакой уверенности, что один из кандидатов на пост губернатора — наш. И обращать их пристальное внимание к нему раньше времени было бы глупостью. — Точно. Просить поддержки у Клиффорда — то же самое, что и повесить охрененно здоровенную мишень на спину нашему кандидату, — взболтав виски в стакане, с задумчивым видом выдыхает Конни. Кажется, он наконец начинает проникаться моей идеей. — Ведь стариканов, симпатизирующих элдийцам, Альянс будет пасти особенно въедливо. — Именно, — я киваю. — Так что типов вроде Клиффорда лучше использовать как отвлекающий манёвр. Мы ведь не успеем собрать достаточный перевес в голосах, если Альянс всполошится раньше времени. А так, пока они ждут удара с уязвимых мест, мы просто перешагнём их преграды. Фалько, до этого момента молча вслушивающийся в наше обсуждение, вдруг наклоняется ближе к столу. — Можно? — спрашивает он у меня, протягивая руку к досье Мастардини. Мы с Аккерманом вновь мимолётно переглядываемся, и я киваю. И, пока Фалько топчется на месте, с головой уйдя в изучение документов, хмурая Габи присаживается на противоположный от меня краешек стола, задев плечом лампу. — А как вы собираетесь перетягивать всех этих нудил на нашу сторону? — спрашивает она, покусывая губы. — Ты что, шустрячка, плохо расслышала Пик? — Конни, отлепившись от буфета, шагает к нам. — Сказано же: необязательно переманивать всех. Нам нужен только перевес. Чем дольше мы будем вертеться возле каждого из этих маразматиков, тем сильнее мы рискуем. — Часть из них до сих пор ненавидит элдийцев и не особо стремится скрыть это, — пренебрежительно пожимая плечами, поясняет Аккерман. — Так что без надобности их лучше не трогать. — Ну ладно-ладно, поняла, — Габи вскидывает руки. — Но вопрос у меня всё тот же, уж простите: как вы будете обрабатывать тех, кого выберете? Если они до этого придерживались нейтралитета, может, они… ну, не знаю… побоятся, например? Ну, вступать в заговор и всё такое. — Шантаж или подкуп, Габи, это же понятно, — бесстрастно отвечает вместо нас Фалько, всё ещё скользя взглядом по строчкам досье Мастардини. — Просто посмотри сама на информацию, которую собрал капитан. И тебе всё сразу станет ясно. Габи резко оборачивается к Фалько и с недовольным видом поджимает губы, а Конни, наблюдая за этой картиной издаёт короткий, но полный веселья смешок. — Ага, пацан снова прав, малявка. Простыми уговорами этих нудил не взять. Так что будем искать особый подход к каждому. Кого-то придётся умаслить, а кого-то запугать, — Конни улыбается и кладёт мне на плечо свободную от стакана ладонь. — Мозг нашей команды, пока мы тут впустую трепались, уже давно разработала тактику. Так что план действий у нас уже намечен. Габи опускает голову и уже более внимательным взглядом окидывает разложенные мной по определённым группам досье. — Вам понадобится помощь, — непреклонно заявляет она, кивком указывая на бумаги. — Со всем этим. — Да ну? — Да! — Габи, скрещивая на груди руки, смело встречает снисходительный взгляд Конни. — Вдвоём вы физически не успеете провернуть всё до начала предварительных обсуждений. Осталась всего неделя. — И что ты предлагаешь? С уст Конни снова срывается насмешливое фырканье и он на секунду стискивает моё плечо, не позволяя мне вмешаться. А я бы вмешалась. Ведь на самом деле к следующему вторнику нам будет достаточно поддержки одного Мастардини. Политические игрища такого уровня проводятся в несколько этапов — очевидно. Но очевидно это нам с Конни, не Габи. Несмотря на свои энтузиазм и подвижный ум, она пока плохо ориентируется в дурацких законах послегулового мира. Так что ещё не понимает, что делать крупные ставки на предварительные обсуждения не стоит. Логичнее и безопаснее действовать поступательно. До самих выборов полтора месяца. Более чем достаточно для тонкой и ненавязчивой партии. К тому же — помощь уже близко… — Мы с Фалько готовы, — выпаливает Габи, упрямо задирая подбородок. — Можете поручить нам какую-то часть дел. Фалько, оторвавшись от документов, с робкой надеждой косится на Аккермана, но тот издаёт отрывистый вздох. Плечи Фалько тут же опускаются, но Габи хоть и безмолвный, но красноречивый ответ своего наставника не замечает — занята. Продолжает с упёртой воинственностью пялиться на Конни. А тот лишь лениво улыбается в ответ. — Очень мило с твоей стороны предложить помощь, — растягивая гласные, произносит он и делает неспешный глоток виски. — Но на самом деле подмога на подходе. Так что можешь не париться. — В смысле?! — тут же обиженно морщится Габи, вскакивая на ноги. Конни как ни в чём ни бывало пожимает плечами. — Жан с Райнером уже через пару дней будут здесь. Их тёрки с северянами вроде как уладились. Может, даже без участия их ленивых задниц. Ну, и Армин быстренько состряпал им идиотское задание вроде нашего, чтобы они успели добраться сюда до начала заварушки. Поэтому можете не забивать свои головы деталями, малявки, — Конни ухмыляется и с преувеличенным ободрением подмигивает надувшейся Габи: — Ну же, не кисни, разве ты не соскучилась по любимому братику, м? Ты же не видела его с самой годовщины Битвы. Сколько уже прошло? Три с половиной месяца? — Два с половиной, — небрежно поправляю его я, не успевая вовремя прикусить язык. И теперь язвительная усмешка адресуется уже мне. — Ах, ну да, простите, два с половиной. Ты ведь тоже соску… Но прежде чем Конни успевает оседлать уж слишком полюбившуюся ему после того памятного вечера тему, я выразительно прокашливаюсь, не позволяя ему продолжить. И, когда он замолкает, тепло улыбаюсь детям: — Думаю, Конни, мы всё же можем посвятить Габи и Фалько в некоторые детали, — замысловатым жестом обвожу разложенные бумаги на столе. — Учитывая, что мы уже раскрыли часть тактики. Конни различает в моём голосе завуалированные нотки предупреждения и всё-таки сдерживается от шуток про нас с Жаном. От шуток — да, сдерживается, но не от очередного многозначительного взгляда. Наедине он мне это ещё припомнит — прекрасно понимаю. Ну да ладно. По крайней мере он не станет развивать тему при Габи и Фалько. Хотя они наверняка, как и остальные, поняли всё ещё в тот вечер. Не понять было бы сложно. Мы с Жаном вместе покинули зал. И не вернулись. Вообще. Даже для произнесения обязательной пафосной речи героев. Армину, судя по излишне утрированным пересказам Конни, всё же удалось выкрутиться и без нас, сохранив на публику свою хвалёную невозмутимость. Но всё же. Наше отсутствие было замечено, и не только малым Альянсом. И уж точно было расценено верно. Но тогда мы потеряли голову — абсолютно. И наплевали на всё, улизнув из оранжереи сразу в отель, в номер Жана. Мы вели себя безрассудно, конечно. Но я давно не чувствовала себя такой свободной, как в ту ночь. Жан, видимо, тоже был опьянён моментом, и совершенно не задумывался о последствиях. Осознание накрыло нас только утром. Меня — во всяком случае — точно. Если честно, что испытывал после всего произошедшего сам Жан, я не знаю. А спокойно поговорить у нас так и вышло. Мы ведь чуть не проспали назначенное на ранний час собрание. Нас разбудил настойчивый стук в дверь: Армин послал в номер Жана свою помощницу. И хоть в те минуты я и испытывала из-за такого наглого вмешательства раздражение, сейчас я благодарна Армину. И его слишком шустрой помощнице тоже — благодарна. По крайней мере за то, что она додумалась захватить для меня запасной костюм. И мне не пришлось являться на собрание ни в одолженной у Жана одежде, ни в своём мятом вечернем платье. Остальные, как я подозреваю, и без того были шокированы нашей выходкой, хоть и воздержались от каких-либо комментариев — пусть только и на время собрания. Потом, конечно, меня ждал град бестактных вопросов от Конни и парочка саркастичных комментариев от Энни. Подозреваю, что и Жану досталось от Райнера. И, возможно, от самого Армина тоже — я видела, как они о чём-то спорили наедине. Но сверить впечатления и обсудить изменения в наших отношениях мы с Жаном так и не смогли. Не успели. Да и когда? Проснувшись, бросились судорожно одеваться. На встречу с остальными нас сопровождала помощница Армина, и нам удалось перекинуться лишь несколькими нейтральными замечаниями. На самом собрании мы намеренно, чтобы не провоцировать остальных, держались друг от друга на расстоянии. А после… после Жана и Райнера уже ждало экипированное для поездки на север воздушное судно. И хоть я всё то утро и перехватывала обращённые ко мне загадочные взгляды Жана, догадаться, что именно они значат, так и не смогла. Пожалуй, впервые за годы нашего знакомства я даже примерно не представляла, что творилось в его голове. Хотя он явно о чём-то усиленно размышлял. Впрочем, и мне самой было о чём пораскинуть мозгами. Ведь почему-то из нас двоих именно я оказалась в наиболее уязвимой позиции. Как так вышло? Я не понимала этого тогда. Не понимаю и сейчас. Когда я решилась провести с Жаном ещё одну ночь, я и не думала, что так скоро утрачу контроль над... всем. Над собой. Над своими чувствами. Я самонадеянно посчитала, что мы в очередной раз сыграем по моим правилам. Но в какой-то момент всё изменилось — неуловимо. Я поняла, что больше не вела, я стала ведомой. Я стала зависимой. А после долгих лет больной влюблённости в Зика новая зависимость — самое последнее, чем мне хотелось бы обзаводиться. И всё же это произошло. Я поддалась порыву, наивно веря, что смогу удержать между мной и Жаном нужную мне дистанцию. И проиграла. Даже во время нашего сумбурного прощания в ангаре прямо перед их с Райнером отлётом я почувствовала не свойственные мне робость и сомнение. Хотя сперва Жан усыпил мою бдительность парочкой обыденных фраз, похожих на те, которыми мы обменивались и раньше, по-дружески провожая друг друга на задания. Но затем он всё перечеркнул одним внезапным поцелуем — слишком долгим и слишком веским. И слишком… демонстративным. Ведь поцеловал Жан меня на глазах у всех. Чёрт. Пересилив себя, глушу вспыхнувшие в памяти образы. Делаю глубокий вдох. Я здесь, в кабинете Аккермана. И совсем не должна отвлекаться на свои глупые сердечные переживания. Я обязана думать о деле. Всегда. Так проще. Так безопаснее. Выдыхаю. И, игнорируя насмешливый взгляд Конни, принимаюсь терпеливо разъяснять нюансы намеченного мной плана. Никуда не тороплюсь. Если уж Аккерман, вопреки своим привычкам, не выпер нас на улицу сразу же, как я изучила собранную информацию, можно не спеша растолковать задуманное. Всё равно пришлось бы объяснять всё Конни после. А так есть шанс услышать среди ворчливых комментариев самого Аккермана дельные советы. Обычно он остаётся подчёркнуто непричастным, заявляя, что отныне в малом Альянсе у него лишь одна задача. Но изредка, как сегодня, проявляет лёгкую заинтересованность. Хоть и замаскированную насмешками. Впрочем, и детям тоже будет полезно вникнуть в суть проблемы. За обсуждениями мы не замечаем, как проходит час — или около того. Очнуться, вспомнив о времени, нас заставляет возвращение с работы Оньянкопона. Но несмотря на то, что мы вдруг осознаём, как сильно засиделись в гостях у «старых товарищей», откланяться сразу не выходит. С приходом Оньянкопона разговор закономерно переходит из делового русла в более личное: его жизнелюбие, как и всегда, заражает. Атмосфера в кабинете становится… уютной? Да, вполне себе уютной. Так что пасущий нас соглядатай Альянса вынужден проскучать в кустах поместья ещё какое-то время. А уже перед самым нашим отбытием Оньянкопон воодушевляется внезапным интересом Конни к новой модели автомобильного мотора, прототип которой он, нарушая все протоколы секретности, притащил домой с завода. Поэтому уволакивает моего излишне любопытного напарника в подвал поместья. Я с лёгкой усмешкой качаю головой, когда Конни перед тем, как вслед за Оньянкопоном выскочить из комнаты, заверяет меня, что это ненадолго. Мальчишки. Натуральные мальчишки. Похоже, придётся задержаться ещё как минимум на полчаса. Габи и Фалько, усталые, но вполне удовлетворённые результатами нашего мини-собрания, следом за ними тоже покидают кабинет. Учтиво желают спокойной ночи Аккерману, вернувшемуся к своему любимому месту у камина, и крепко обнимают меня на прощание. Дверь за собой они прикрывают неплотно, и я, собирая со стола уже с лихвой исполнившие свою функцию документы, слышу, как постепенно отдаляются их пререкающиеся голоса. Улыбаюсь. Они заметно повзрослели за два года, и их трогательная детская влюблённость трансформировалась в крепкую дружескую привязанность с лёгким поддразнивающим флиртом. Что-то отдалённо похожее пережили и мы с Покко, просто в нашем случае дружба в определённый момент всё-таки перевесила. Не представляю, к чему Габи и Фалько придут через несколько лет, но, возможно, их чувства друг к другу всё же обретут иную, более глубокую форму. Прижимая к груди стопку бумаг, приближаюсь к камину. Аккерман молча наблюдает за тем, как я по очереди предаю огню все свидетельства его шпионских деяний. А я, сжигая одно досье за другим, ломаю голову над тем, как подвести разговор к волновавшей меня с самого утра теме. Да и стоит ли? — Временами ты ничем не лучше своего упрямого напарника, — вдруг нарушает тишину сам Аккерман, и моя рука, кочергой ворошащая тлеющие документы, нелепо замирает. — Тоже ведь хочешь затеять унылый разговор о сожалениях, признайся. Я поворачиваюсь к нему и, смазано улыбнувшись, спрашиваю: — Почему ты настоял, чтобы мы просмотрели список сегодня? Не завтра с утра, а именно сегодня? — Этот день ничем не лучше и не хуже любого другого, — Аккерман закатывает глаза. — Не притворяйся, капитан, — я выпрямляюсь, одёргивая юбку. Переступаю с ноги на ногу и внимательно вглядываюсь в его нарочито расслабленное лицо. — Не со мной. И не сейчас. Давай поговорим откровенно. — А смысл, Пик? — голос Аккермана звучит ровно, но я всё же угадываю в нём нотки горечи. Так непривычно. — Я прекрасно знаю, что ты хочешь мне сказать. Да и сама ты слишком умна, чтобы не догадаться, что я тебе на это отвечу. Так зачем, по-твоему, тратить время? Это ничего не изменит. Аккерман, конечно, прав. Делаю глубокий вдох. Мои ноздри щекочет запах горелой бумаги. — Расскажи мне о нём, — неожиданно даже для самой себе вдруг выпаливаю я. — Каким он был? Стоит отдать Аккерману должное: хотя бы с этим он не ломает комедию, изображая непонимание. И не уточняет, кто «он». И, пожалуй, даже ничуть не удивляется моему вопросу. Просто безрадостно и отрывисто хмыкает. — Ты всерьёз надеешься, что я разоткровенничаюсь? Я отхожу от камина к дивану и, присев на покатый подлокотник, скрещиваю руки на груди. — Удиви меня, капитан. Когда, если не сегодня? Идеальное время расковырять болезненные воспоминания, разве нет? — Не разочаровывай меня, — Аккерман отводит глаза, вновь уставившись на резво пританцовывающие языки пламени в камине. — Я ведь только что признал, что у тебя достаточно мозгов, чтобы не развивать эту тему. — Ты ведь хотел, чтобы я была здесь, — намеренно игнорируя его хладнокровное замечание, с глухой уверенностью заявляю я, — сегодня. В этот день. В годовщину нашей с тобой первой встречи. Аккерман молчит, но левый уголок его губ искривляет усмешка — едва-едва заметная. И я всё-таки продолжаю: — У меня действительно достаточно мозгов, чтобы осознать, зачем ты надавил на Конни. Чтобы мы приехали к тебе — сразу. Не откладывая. Не мешкая. Сначала я сомневалась, но сейчас поняла. Я ведь всё-таки занервничала, когда на борту корабля по пути сюда сверилась с расписанием и поняла, что мы, по злой иронии, прибудем в порт к довольно символичной дате. Но думала всё это время я совсем не о том, о чём следовало бы. Я просто купалась в сожалениях. Хотя с той, первой, битвы в Шиганшине и прошло ровно шесть лет. Шесть лет с момента той битвы, когда мы потеряли Колоссального, так и не получив Координату. И чуть не лишились Звероподобного с Бронированным — если бы не я. Если бы не я. Та, что не позволила Леви Аккерману добить Зика. Та, что помешала Ханджи казнить Райнера. Та, что помогла Марлии уничтожить тысячи жителей Парадиза — военных и мирных. Казалось бы, после всего… переживать о нескольких кровавых эпизодах из тысячи? Что за неуместная глупость, да? Нет. Я помню каждый из них — из этих эпизодов. Всё, что мне пришлось совершить. Всё, что я стремилась совершить. Я переживаю каждый из своих выборов. Каждый день — в мыслях. Каждую ночь — в кошмарах. Это навсегда со мной. И, безусловно, Аккерман прав: ничего уже не изменить. Но, тем не менее, случившееся в тот роковой день положило старт нашей с ним личной истории. И все эти годы, годы существования нашего малого Альянса, она — наша так и не доведённая до логического завершения история — висит между нами мёртвым грузом. Грузом из сожалений, сомнений и… неприязни. Нет, мы никогда не опускались до безвкусных ссор или оголённой конфронтации. Это было бы по меньшей мере непрофессионально. Хотя по натянутости наши с капитаном отношения до этого момента уступали лишь его максимально отстранённому взаимодействию с Энни. Неудивительно. Аккерман убил Зика. Того, кого я любила, — сейчас я вполне могу это признать. При том, что близкий ему человек погиб от рук самого Зика. Погиб ровно шесть лет назад — в этот день. И конечно, мы оба понимаем, почему всё произошло так, как произошло. Почему каждый из нас действовал именно так, а не иначе. Нас вынудили — война, заблуждения, убеждения, обстоятельства — сотни причин. Хотя ни одна из них не оправдывает ни меня, ни Аккермана до конца. Но всё же. Нам давно следовало, как и остальным, поставить в этом вопросе точку — нашу точку. А затем начать новую главу истории. Окончательно отпустить прошлое. Двигаться дальше. Почти все члены нашего крохотного Альянса через это прошли. Так или иначе. И, видимо, настала наша с Аккерманом очередь. Потому он и настоял на нашем визите именно сегодня. Этот день ничем не лучше и не хуже любого другого. Красноречивее жест и представить сложно. Это приглашение к перемирию. Так и не высказанное вслух, но весьма откровенное. — Поняла? — уже вполне открыто ухмыляется Аккерман после недолгой паузы. — Ну что ж, тогда давай, нахрен, обойдёмся без душещипательных бесед. До тебя дошло — это главное. Всё. Точка. Именно. Та самая точка, что была нужна нам обоим. Прикрываю на пару секунд глаза. Тихонько усмехаюсь: — То есть я так и не дождусь твоего рассказа о том, каким на самом деле был Эрвин Смит? Я не в силах удержаться от финальной подначки. Теперь, когда открыта чистая страница, — особенно. — Не в этот раз, — к моему безмерному изумлению Аккерман в ответ… фыркает. Фыркает! С достаточно осязаемым добродушием. И я неверяще хмурюсь. А он, явно довольный собой, изгибает бровь. — Я всё-таки удивил тебя. Качаю головой. — Скорее уж испугал. Пожалуй, мне всё же придётся немного унять своё любопытство, — я приторно улыбаюсь ему в ответ. — Кажется, я пока не готова испытывать на себе твоё дружелюбие. Только-только расслабившиеся черты лица Аккермана вдруг резко обретают похоронную серьёзность — снова. И я невольно напрягаюсь. Неужели нет единого шанса?.. — Нам не стать друзьями, Пик, — говорит он, растягивая слова с не особо понятной мне в эту секунду меланхоличностью. — По крайней мере до тех пор, пока ты не раскроешь мне свою тайну. Хмурюсь. — Тайну? — Ну, пока ты не расскажешь, как тебе удалось излечить Жана от его щенячьей привязанности к Микасе. Чт-то он только что сказал? От неожиданности соскальзываю с подлокотника на сиденье, потеряв на мгновение равновесие, и тут же морщусь от скрипа диванной кожи. А Аккерман тем же преувеличенно печальным тоном продолжает: — Как? Молчишь? То есть я так и не дождусь твоего рассказа о том, что на самом деле произошло между вами? Признаюсь, передразнивающий мои же слова и забавляющийся моим смущением Леви нравится мне куда меньше, чем холодный и отстранённый капитан Аккерман. — Прекрати, — угрюмо отзываюсь я. — Я поняла. В следующий раз я хорошенько подумаю, прежде чем лезть к тебе с разговорами о Смите. Ты ведь этого добиваешься? — Откровение за откровение, Пик, — Аккерман хмыкает. — Разве не так поступают друзья? Он буквально выплёвывает последнее слово с откровенной издёвкой. И я окончательно осознаю, что теперь в наших отношениях действительно настаёт новая фаза. Теперь его грубость по отношению ко мне приобретает иной характер. Таким тоном он говорит с Конни. С Армином. С Жаном. И… И таким же тоном он огрызался некогда на заботу Ханджи — я помню. — Как считаешь, она бы оценила иронию происходящего? — спрашиваю я, отрывистыми взмахами руки обозначая пространство между нами. И опять, без всякого уточнения, кто именно «она», Аккерман всё понимает. Его язвительная усмешка едва уловимо смягчается. Мы скоро подружимся. Вот увидишь. Мне никогда не забыть раздражающе оптимистичную интонацию, с которой Ханджи выкрикивала эти слова. А ведь она, кажется, в тот момент в них искренне верила. Почему-то. — Она была бы в восторге, — кивает Аккерман, и в глубине его взгляда на какую-то долю секунды мелькает непривычная беззащитность. — В диком восторге. И свела бы нас обоих по такому охренительному поводу с ума. У неё это отлично получалось. Я улыбаюсь. Впервые за всё время нашего знакомства я адресую Аккерману — нет, просто Леви, — действительно искреннюю и открытую улыбку. Пожалуй, шанс у нас с ним всё же есть. И да, Ханджи это и в самом деле понравилось бы — определённо. Понравилось бы. Больше мы не обмениваемся с Леви ни словом. И молчим до тех самых пор, пока Конни не возвращается в кабинет. — Ну что, двинули? — наигранно широко разевая рот, бормочет мой дражащий напарничек. — Спать хочется, жуть. Но его нарочито беззаботное выражение лица меня не обманет. Конни, похоже, понимает больше, чем хотел бы продемонстрировать. И он специально воспользовался предлогом, чтобы оставить нас с Леви наедине. И задержался в подвале с Оньянкопоном ровно настолько, насколько требовалось. За эти два года я убедилась, что Конни куда умнее и проницательнее, чем кажется. У каждого из нас свои защитные механизмы и фальшивые личины. И Конни Спрингер успешно пользуется прилипшим к нему амплуа тупицы точно так же, как я манипулирую своей безобидной миниатюрностью. Мы покидаем территорию поместья ленивым шагом, шутливо переговариваясь о пустяках и не оглядываясь по сторонам. Садимся в ожидавший нас у ворот автомобиль, ни словом и ни жестом не выдавая того, что заметили вновь пристроившийся за нами «хвост». Впереди нас ждут насыщенные несколько недель. И я стараюсь думать в первую очередь именно о деле, а не о том, что совсем скоро вновь увижу Жана.

***

Следующие три дня мы с Конни ведём практически праздный образ жизни, намеренно затягивая закрытие порученной нам Армином — по официальной версии — сделки с торговым обществом Хизуру. Учитывая их холодную сдержанность по отношению к Глобальному Альянсу в целом и нежелание идти на уступки во всём, что касается пошлин, замедлить процесс нам удаётся без лишних подозрений. Впрочем, примерно на такую реакцию людей Азумабито на предложение Глобального Союзного Флота Армин и рассчитывал. Ведь уже с полгода мы придерживаемся версии, что Хизуру, несмотря на свои заявления о нейтралитете, активно спонсируют встающий на ноги Парадиз. Хотя пока у нас нет никаких весомых доказательств их сотрудничества — кроме собственных подозрений. Так что разыграть эту карту в свою пользу мы можем только в подобном ключе: используя заминку со сделкой как прикрытие нашей истинной задачи. Вздыхаю. И, глядя на мутные очертания своего отражения в запотевшем зеркале ванной, я торопливо — скорее по привычке и для собственного успокоения — прокручиваю в голове план действий на сегодняшний вечер. Он куда тщательнее, чем обычно. На этот раз. И дело даже не в званом ужине, на котором будут присутствовать все ключевые фигуры нашей схемы пурисганских выборов. Просто сегодня прибывает воздушное судно Жана и Райнера. Хотя, наверное, уже — прибыло. А к этой встрече я, стыдно признаться, готовилась куда усерднее, чем к обработке членов Совета. Зато я предусмотрела все риски. Небрежно зачесав пальцами спутанные и мокрые волосы назад, хмыкаю в пустоту. Почти все риски. С позорной поспешностью покидаю ванную комнату, чтобы вырваться из душного помещения, укутанного клубами ещё не до конца развеявшегося пара и моих дурацких сомнений. И тут же замираю в нелепой позе на полпути к гардеробной, когда раздаётся отрывистый стук в дверь — будто бы в насмешку над всеми моими мыслями. Нет. Не может быть. Рано. Слишком рано. Слишком быстро. Он не мог проигнорировать протокол и заявиться ко мне сразу же после приземления. Но — возможно, это кто-то из персонала отеля? Выжидаю несколько секунд в надежде услышать в подтверждение своих подозрений голос горничной. Или ворчание Конни на худой конец. Но вместо этого стук повторяется. Настойчивее. Прикрываю глаза и нервно улыбаюсь. Замечательно. Я стою посреди номера в одном обёрнутом вокруг груди полотенце. С моих волос всё ещё капает вода, и я совершенно точно не успею надеть «доспехи», которые специально для этого момента готовила. Ни платье, ни свою невозмутимость — не успею. Я всё спланировала. Я думала об этой встрече все дни. И придумала идеальный — безопасный — сценарий. Зря. Подхожу к двери и, невольно затаив дыхание от пронизывающего меня волнения, отпираю её. Молча отступаю в сторону, не сводя глаз со стоящего на пороге Жана. Он выглядит растрёпанным. Измотанным. Без пиджака, без галстука. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. Под глазами тёмные круги, а само его лицо кажется мне каким-то чужим из-за непривычно густой бороды. Похоже, Жан все эти месяцы, которые они провели с Райнером на севере, так и не брился. Очевидно, что он всё-таки наплевал на протокол и вместо отчётного визита в Штаб сразу же после прибытия пришёл ко мне. Потому и на несколько часов раньше, чем я рассчитывала. А ведь мы должны были встретиться в многолюдном зале — по моему идеальному плану. На глазах сотен посторонних. Не наедине. Не сейчас. Жан точно так же, как и я, — не проронив ни слова — шагает внутрь и, не оборачиваясь, захлопывает за собой дверь. Он смотрит на меня. Пристально. А я снова, как и в тот наш последний день вместе, не могу понять, что именно означает этот его взгляд. Если бы он просто хотел меня в самом примитивном смысле, было бы значительно проще. Нам обоим — проще. Но нет. С ним всегда всё запутаннее, чем должно бы. Так было с самого начала. И, кажется, именно это меня в нём больше всего и привлекало — привлекает. Хоть я и не желаю в этом до конца признаваться. Даже себе, даже в эту секунду. Жан резко выдыхает и всё же открывает рот, собираясь что-то сказать. Но я, растеряв последние крохи своей смелости, бросаюсь ему на шею. Действую на опережение. Никаких разговоров. Иначе я не смогу больше отрицать очевидное. Впиваюсь в его обветренные губы наглым поцелуем, стремясь запечатать все-все так пугающие меня слова. Я знаю, что рано или поздно Жан всё равно попытается внести ясность в то, что между нами происходит. Но я хочу отсрочить этот момент. А если получится, и не допустить никаких признаний — вовсе. Хотя бы не сегодня. Точно не сейчас. Жан издаёт какой-то странный сдавленный звук, выражающий — скорее всего — недовольство, но на поцелуй мой всё же отвечает. И почти сразу подавляет меня в нём — явно. Упрямо. Раздражённо. Он обнимает меня, запуская обе ладони под полотенце, и то, распахнувшись, сползает на пол. По-дурацки дёргаю ногой, чтобы отшвырнуть его подальше. Я ожидаю, что Жан, как и обычно, подхватит меня на руки, но вместо этого он, сжав мою талию, подталкивает меня в сторону постели. И мне приходится неловко пятиться до тех пор, пока я не теряю равновесие, повалившись на кровать и увлекая Жана за собой. Он упирается локтями в постель по обе стороны от моей головы, неосознанно зажав левой рукой мои рассыпавшиеся по подушке мокрые волосы. Нависает надо мной, чтобы не раздавить меня — конечно же. Но я хочу. Хочу ощутить тяжесть его тела. Поэтому легонько кусаю его за нижнюю губу и цепляюсь за его плечи, стремясь притянуть к себе. Ближе. Как можно ближе. Хочу раствориться в нём. Мне нравится чувствовать его — всего. Целиком. Только вот он не поддаётся. Наоборот — отстраняется. И награждает меня при этом строгим прищуром. Тогда я отвечаю ему улыбкой — достаточно покорной, чтобы усыпить бдительность. И тут же группируюсь, пытаясь изменить нашу позу и оказаться сверху. Но Жан без особых усилий парирует мой приём. — Теряешь форму, — усмехается он, даже не запыхавшись ни после отчаянных поцелуев, ни после нашего крохотного противостояния. Это первые слова, что он произносит, и я вдруг осознаю, как сильно скучала по его голосу. — Раньше тебе это удавалось лучше. Нет. Раньше он просто позволял мне побеждать, ни разу всерьёз не оказав полноценного сопротивления. А на этот раз — нет. Не уступает. И это совсем на него не похоже. Хотя я не спешу возмущаться. Ведь уже добилась первоначальной цели: Жан, пресекая мой манёвр, всё-таки прижался ко мне одним боком — крепче. Поймал оба моих запястья и теперь удерживает их в обманчиво расслабленном захвате левой рукой над нашими головами. И вжимает меня в постель своим бедром, лишая возможности предпринять ещё одну попытку отвоевать позиции. Пусть. У меня ещё будет шанс отыграться. Я ёрзаю, устраиваясь под ним удобнее. Наши ноги переплетаются ещё теснее. Единственное, что меня сейчас раздражает: на Жане по-прежнему слишком много одежды. И, кажется, он совершенно не спешит это исправить. — Нечестно, — невнятно бормочу я. В отличие от Жана, моё дыхание даже близко не ровное. От волнения. От возмущения. От желания. Его правая рука ложится на мою грудь, но Жан не сжимает её: просто держит какое-то время ладонь так, будто ловит моё сердцебиение. — Ты что-то сказала? Его большой палец пару раз кружит вокруг моего соска, затем рука Жан скользит вниз, костяшками едва-едва касаясь моих рёбер. И я жмурюсь, наслаждаясь этой дразнящей лаской. — Нечестно, — всё же повторяю я чётче, и на этот раз он разбирает мои слова. — Придётся тебе смириться, — хмыкает Жан, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в шею, и его борода щекочет мою кожу. И тут меня совершенно не к месту пронзает воспоминание. О Зике. Я против воли застываю. Распахиваю глаза. Почувствовавший моё мгновенно изменившееся настроение Жан поднимает голову и ввинчивает внимательный взгляд в моё лицо. — Тебя это так сильно задевает? — спрашивает тихо, спокойно. А я нервно облизываю губы: как он мог догадаться, что именно меня смутило? Но когда Жан продолжает, я понимаю, что говорит он о другом: — Почему для тебя так важно постоянно одерживать надо мной верх? Ох. Это... В первую ночь мы просто шутили, и он меня лишь немного подразнил. Во вторую… во вторую мы снова избрали безопасный путь взаимных подначек, и он ни слова не сказал на эту тему вслух. Но оба раза Жан поддавался. Не пресекал, не навязывал — предлагал. Хотя прекрасно мог усмирить мою волю. Сразу. Мог подчинить меня себе. Полностью. Ему это под силам — всегда было. Но он в конечном счёте уступал. Моим прихотям. Моим порывам. Так почему для меня так важно постоянно одерживать над ним верх? Отвечать на этот вопрос мне хочется ещё меньше, чем проводить несвоевременные аналогии с бывшим любовником. Хотя и эта ветка рассуждений — о жалких попытках контроля — в конечном счёте приведёт к мыслям обо всех моих предыдущих нездоровых отношениях. К мыслям обо всех моих глупых страхах. К чёрту эти мысли. К чёрту эти разговоры. К чёрту страхи. Призываю на помощь все силы, чтобы вернуть утраченную расслабленность. — Нечестно то, — тяну я, стараясь влить в свои интонации побольше певучей игривости, — что ты до сих пор полностью одет. И я ведь даже не соврала — почти. Меня это действительно волнует. Помимо всего прочего. Да. Но Жан всё равно хмурится, совершенно точно не довольный моей попыткой сменить тему. И после короткой паузы, по-прежнему не отрывая от меня глаз, спокойно выдаёт: — Хорошо. Спрошу по-другому. И теперь его рука, до этого момента лишь слегка-слегка до меня дотрагивавшаяся, прокладывает путь по моему телу с дерзкой уверенностью собственника. Прекрасно догадываясь о конечной точке этого маршрута, освобождаю из-под веса Жана свою левую ногу и раскрываюсь навстречу его ладони. Он знает, где и как именно коснуться. Знает, что мне нравится. Мы провели вместе всего пару ночей, но в такие моменты мне кажется, что Жан знает моё тело лучше меня самой. И, помимо накатывающего на меня волнами возбуждения, я чувствую на задворках сознания и въедливый укол совести: как я могла хотя бы на секунду позволить воспоминаниям о Зике перевесить всё остальное? Вот что действительно нечестно. Нечестно по отношению к ним обоим. — Итак, что скажешь? — шепчет Жан, вновь склоняясь ко мне. — Ты готова?.. — Не задавай глупых вопросов, — перебиваю его я, — я же са… Замолкаю на полуслове и прикусываю губу, сдерживая стон, когда движения пальцев Жана, дразнящие самую чувствительную точку моего разомлевшего тела, становятся интенсивнее. Он издаёт отрывистый смешок, опалив моё ухо своим дыханием, и продолжает как ни в чём ни бывало: — Готова уступить мне контроль? Ах, он об этом. Нет. Я не… не смогу. Или?.. Зажмурившись, мотаю головой из стороны и вместо однозначного отрицания бормочу нечто бессвязное. — Посмотри на меня, — с мягкой настойчивостью приказывает Жан, покрывая лёгкими поцелуями мою скулу. — Пик. Открой глаза. И я подчиняюсь. Встречаю его взгляд с полной неизбежностью. — Прекрати сражаться, — Жан прислоняется своим лбом к моему и я различаю в его тоне усмешку. — Мы ведь сейчас не на поле боя. — Мы всегда на поле боя, — сбивчиво выдаю я. — Доверься мне, Пик. Не особо контролируя себя, мелко киваю. И Жан, всё ещё не разрывая наш зрительный контакт, ослабляет захват на моих запястьях, а затем и вовсе убирает ладонь. Но я продолжаю лежать в той же позе, так и не меняя положения уже свободных рук, — покорно. Теперь уже точно покорно. Я ему доверяю. И всегда доверяла. Иначе мы не пришли бы к тому, что сейчас происходит. А что именно происходит, Пик? Не хочу об этом думать. Не хочу об этом говорить. Да, это не окончательная капитуляция, мы оба понимаем. Впереди нас ждёт ещё не одно столкновение. И ещё не один спор. Но сейчас — в это мгновение — я, вся подрагивающая от возбуждения, готова. Готова перестать командовать. Уступить. Перестать диктовать свои правила. Довериться. Чувствовать. Жан улыбается. И начинает опускаться всё ниже и ниже, выжигая языком на моей коже хаотичные узоры из влажных поцелуев. Его свободная рука скользит мне под бёдра, приподнимая их, и я выгибаюсь навстречу его требовательным губам. С силой стискиваю изголовье кровати, чтобы избавить себя от соблазна обхватить голову Жана ладонями. Какая-то дурацкая прихоть. Но сейчас мне почему-то это кажется очень важным. Поэтому я выдержу. Я позво… Я вскрикиваю. Громко. Резко. И теперь уже не могу перестать издавать отрывистые жалобные звуки, отстранённо поражаясь тем скорости и силе, с которыми на этот раз расцветает во мне наслаждение. Расцветает — скорее и острее, чем в прошлые обе ночи, когда Жан проделывал с моим телом то же самое. Ну, ладно, почти то же самое. Разница в том, что сегодня язык Жана играет с моим телом особенно долго и изощрённо: намеренно отступает, когда мне кажется, что я вот-вот сорвусь в пропасть, и усиливает натиск, стоит мне хотя бы на мгновение расслабиться. И так раз за разом. Удовольствие растекается по каждой клетке моего тела, передаётся от нерва к нерву, сбивает с толку, поглощает меня — целиком. И я не могу соображать. Абсолютно. Стоит только ошибочно решить, что сейчас всё закончится, как меня захлёстывает новая волна лихорадочных ощущений. Мечусь по постели, выворачивая руки, но всё ещё каким-то чудом удерживая их над головой. И извиваюсь я и хнычу до тех самых пор, пока Жан всё же не решает надо мной сжалиться, позволив мне забиться в конвульсиях, от которых, кажется, содрогается вся постель. А после я превращаюсь в тряпичную куклу — бессильно обмякшую. Осторожно разжимаю онемевшие пальцы. Сквозь не стихающую в ушах пульсацию слышу свой собственный короткий нервный смешок. Вау. На этот раз и в самом деле всё иначе. Жан, нежно поцеловав меня в живот чуть ниже пупка, отстраняется, чтобы раздеться — наконец-то. Улыбаюсь подрагивающими уголками губ, всё ещё пребывая в полубессознательном состоянии. Медленно перекатываюсь на живот, обхватываю руками подушку, уткнувшись щекой во влажную от моих мокрых волос наволочку. С ленивым прищуром наблюдаю за Жаном. Любуюсь им. Его телом. Его уверенными движениями. — Так гораздо лучше, — бормочу я, когда последняя деталь его одежды отлетает в сторону. Жан под моим откровенным взглядом ухмыляется и задирает одну бровь. И я, не выдержав, смеюсь: — О, тебе ведь никогда на надоест напрашиваться на комплименты, верно? — Дело в моей… — …вопиющей самовлюблённости, — продолжаю я за него, вспоминая нашу шутливую пикировку во время последней встречи. — Естественно, дело в ней. — Ну, сейчас моя самооценка взмыла до охренеть каких высот, — теперь смеётся Жан и, шагая обратно к кровати, с преувеличенной небрежностью замечает: — А всему виной твой уж слишком довольный и хм-м-м… я бы даже сказал, как это?.. Он щёлкает пальцами, делая вид, будто вспоминает. — Ах, да, пресыщенный вид. Я улыбаюсь, протягивая ему руку в приглашающем жесте: — Стоит признать, ты заслужил праздничный салют в свою честь. — Ловлю на слове, — с коварной ухмылкой Жан берёт мою ладонь в свою, а затем и вовсе умудряется переплести наши пальцы. Но вместо того, чтобы вновь лечь со мной рядом, он, свободно скрестив ноги, садится поперёк постели и настойчиво тянет меня за руку, вынуждая и меня подняться, чтобы присоединиться к нему. — Возвращаешь мне контроль обратно? — с весёлым изумлением интересуюсь я, устраиваясь на его бёдрах, в кольце стальных объятий — лицом к его усмехающемуся лицу. — В таком случае… Упираюсь ладонями в его плечи и легонько толкаю, чтобы он откинулся на спину, но Жан не двигается с места и только фыркает. А в ответ на мой вопросительный взгляд с нежностью, от которой у меня непроизвольно на миг сбивается дыхание, роняет: — Предлагаю разделить его поровну. Одной рукой Жан сжимает моё левое бедро, усаживая меня удобнее, а кончиками пальцев другой начинает массировать чувствительную точку у меня на спине — между лопаток. — Согласна? — спрашивает он, пощекотав носом мою шею в том месте, где она переходит в плечо. Льну к нему ближе. Обвиваю ногами, заведя голени за его спину, и, запустив пальцы в его уж слишком сильно отросшие волосы, приближаю голову Жана к себе. — Ты умеешь уговаривать, — бормочу я перед тем, как поймать губами его улыбку. Нам требуется ещё пара лёгких ласк и движений, чтобы слиться в объятьях — полностью. Стать единым целым, медленно покачиваясь на волнах пугающе чувственной нежности. Дышать в унисон. Ощущать. Каждый вдох. Каждый выдох. Каждое мгновение. Мы оба контролируем происходящее — на равных. Глядя друг другу в глаза. Выстраивая особую связь. То, чего я всегда боялась. И то, чего мне всегда постыдно хотелось. И даже когда всё заканчивается, мы продолжаем держать друг друга в объятьях — уже лёжа. Жан цепляет одной рукой край сползшего с постели покрывала, а затем, поцеловав меня в макушку и крепче прижав к своей груди, укутывает нас обоих прохладным шёлком. Я стараюсь не шевелиться и тем самым непроизвольно не спугнуть эти драгоценные минуты. В памяти всплывает наша первая ночь накануне финальной Битвы. Как же всё изменилось с тех пор! Могла ли я тогда догадываться, какое будущее нас ждёт? И могу ли я загадывать что-то наперёд — сейчас? О... о нас? К горлу подступают слёзы от переполняющих меня эмоций. Сейчас я чувствую себя настолько счастливой, что становится по-настоящему страшно. Нет, не стану думать ни о чём. Не хочу. И не буду. Иначе эти уютные мгновения сразу же рассыплются. Прикрываю глаза. Осторожно тяну носом, наслаждаясь тёплым ароматом тела Жана. И... и просто лежу, прислушиваясь к тому, как замедляется его дыхание и успокаивается дикое биение его сердца. Теряю ощущение времени и не представляю, сколько минут — или часов — проходит. Но когда мне уже кажется, что Жан задремал, он вдруг нарушает повисшую тишину. — Я скучал, — говорит с совершенно обыденной интонацией. Похоже, признание даётся ему естественно. Он не мнётся, не сомневается. И даже ни капли не злится. Хотя именно в притворной злости Жан обычно и прячет свои неуверенность и нервозность. Обычно — но не теперь. Потому что теперь он вовсе не нервничает, а в тоне, которым Жан произносит эти два слова, чувствуется стальная решимость. Зато нервничать начинаю я. Безграничное счастье, в потоке которого я ещё недавно нежилась, схлынивает, оставляя меня на берегу моих собственных страхов и сомнений. А Жан, будто совсем не переживая из-за того, что я молчу, продолжает всё так же спокойно говорить: — И скучал по тебе все те разы, когда нас с Райнером отсылали в очередную жопу мира. Он скучал. По мне. Интересно, скучал так же сильно, как скучает по девчонке Аккерман? Конечно же, я не задам этот вопрос вслух, потому что совершенно не хочу знать на него ответ. Впрочем, нет. Вряд ли он по ней просто скучает. Скорее тоскует. Я мягко улыбаюсь, всё-таки открываю глаза и поднимаю голову, чтобы заглянуть в его невозмутимое лицо. Он ждёт. Провожу по щеке Жана тыльной стороной ладони. Затем придвигаюсь ближе и с чётко выверенной мягкостью целую в уголок губ. Вместо ответа. — Как ты это делаешь? — вдруг выпаливает Жан, отстраняясь. — Опять. Теперь в его ровном голосе проступает лёд. И я непонимающе приподнимаю брови. — Делаю что? Я действительно в растерянности. Но меня уже сковывает неприятное предчувствие. Под хмурым взглядом Жана, который размыкает наши объятья и отодвигается, лишая меня своего тепла, мне становится по-настоящему неуютно. Впервые. За всё время, что мы вместе. Вместе?.. Но мы не… — Умудряешься быть такой ласковой и такой беспощадной одновременно, — поясняет Жан, поднимаясь с постели. — Как тебе это удаётся? Теперь его вопросы риторические. А ответа он ждёт совсем на другие свои слова. Но я молчу, и тогда Жан, длинно выдохнув, принимается собирать свою одежду. Именно этого я и боялась. Именно этого я и хотела избежать. — Я планировала всё несколько иначе... — с не привычной мне самой неуверенностью начинаю говорить я после заминки, спустя целую вечность. Наблюдая за тем, как Жан надевает брюки, ещё более сбивчиво добавляю: — Я... для нас... было... мне стоило бы с самого нач... — Планировала? — вдруг порывисто переспрашивает Жан, когда до него доходит смысл услышанного. Его руки, занятые пряжкой ремня, резко замирают. И он вонзает в меня требовательный взгляд. — Не придирайся к словам, — морщусь от досады на саму себя. — Я хотела сказать... Но Жан снова меня перебивает: — Ты ведь ждала меня, да? Понимаю, что любой односложный ответ станет для меня ловушкой. Он закладывает в этот вопрос слишком много смысла, и мне следует быть аккуратнее. — Я просто надеялась, что ты придёшь, — тихо отзываюсь я, через силу выдерживая бесстрастный тон. Жан заканчивает возиться с брюками и принимается за рубашку. — Ты знала, что я приду. — Да, но... — Конечно же, ты знала, — Жан рывком вдевает левую руку в рукав и безрадостно хмыкает. — Потому и планировала. Но не думала, что я пошлю к херам все твои планы и, как конченный пиздострадалец, примчусь к тебе до приёма. Я прав? Он злится. На этот раз по-настоящему. И он имеет полное право злиться, потому что... потому что верно догадался, что я сейчас пыталась провернуть. Я понимаю его злость. И принимаю её. Но всё равно следующая фраза Жана заставляет меня мысленно дёрнуться, будто от удара: — Хотя всё в любом случае должно было закончиться бодрыми потрахушками, да? Впиваюсь зубами в нижнюю губу до боли. Молчу. А он, нарочито небрежными движениями застёгивая пуговицы рубашки, не прекращает с абсолютно нетипичной для себя безжалостностью исторгать яд: — Впрочем, эту часть спрогнозировать было проще простого, верно? Ну естественно. Разве может существовать какой-то, блядь, другой исход для наших встреч? Я же очень предсказуем, когда дело касается тебя. Зябко передёргиваю плечами и, сжав покрывало на груди, с трудом выдавливаю из себя наигранно ровное: — Ты несправедлив. Жан, даже не глядя на меня в ответ, садится на край постели, чтобы обуться. — Ах, да, прости, — фыркает он, наклонившись. Его голос звучит приглушённо и с фальшивой насмешкой. — Я в своей статистике не учитываю те несколько раз, когда мы чуть не убили друг друга. Так будет справедливей? Мы оба знаем, что это очень грубое допущение. Между нами за годы после Битвы было куда больше, чем... это. Мы сблизились. Мы подружились. Мы... я... Я никогда не чувствовала такой чудовищной нерешительности в отношении кого-либо, как сейчас. Я не знаю, что мне делать. Что сказать. И ненавижу себя за эту слабость. — Жан… — тихонько зову его, не находя в себе силы двинуться с места. А он, делая вид, что не слышит меня, продолжает: — Но раз тебе можно вычёркивать всё остальное, что между нами есть, то почему бы и мне не опустить какие-то... хм... незначительные мелочи, а? Зажмуриваюсь, потому что вдруг чувствую, как подступившие слёзы жгут глаза. — Прекрати, я же не собиралась… Замолкаю, подавившись собственной беспомощностью. Собственной ложью. — Не собиралась списать всё только на секс сразу же, как я попытаюсь поговорить с тобой начистоту? — в тон Жана просачивается горечь, и он уже не пытается её скрыть. — Не собиралась снова всё упростить, Пик? Ты правда не собиралась? Скажи мне, что я просто тороплюсь с выводами. Что я охуеть как ошибаюсь. Скажи. И я поверю. Я могла бы. Не просто сказать— соврать. Как раньше. Раньше я постоянно врала. Всем вокруг — часто. Самой себе — ещё чаще. Могла бы соврать и сейчас. Но он понял всё верно. Ну естественно, он понял мои намерения ещё до того, как я осмелилась до конца воплотить их в реальность. Так что какой смысл врать? Впрочем, я и не хочу. Не хочу врать — ему. И не могу. Просто не могу. Не теперь. Осознаю, что мы слишком долго молчим. Теперь уже оба. Боюсь встретить его обвиняющий взгляд, но всё-таки заставляю себя медленно открыть глаза. Жан, уже полностью одетый, стоит посреди комнаты и смотрит на меня. Но не с упрёком. С усталостью. И с грустью. От моего сердца как будто бы откалывается целый кусок и проваливается куда-то в желудок, по пути оцарапав своими острыми краями все внутренности. — Прости, — Жан опять заговаривает первым. Вдохнув, проводит рукой по волосам и взъерошивает их ещё сильнее. А затем бесцветно тараторит дальше: — Я вымотался после перелёта с кучей внеплановых дерьмопересадок. А все потому, что Армину в последний момент приспичило приставить Райнера к делу Энни. А мне наш гениальный стратег поручил возиться с Тайбером, так что пришлось делать крюк, чтобы забрать его из Карифы... И этот наглый опёздыш мотал мне нервы весь остаток пути сюда. И да, я охренеть как устал, — Жан криво усмехается, почесав большим пальцем бровь. Но как только я собираюсь вклиниться в его сбивчивую речь, поспешно продолжает: — Нет, подожди. Дай сказать. Я... пиздец усталый, злой и рассеянный. Вот и несу глупости. Мне лучше уйти, пока я не вывалил на тебя ещё какой-нибудь хрени. Я... короче, я сам что-то себе придумал, поэтому... просто забудь, ладно? Ты не должна отвечать за мои ожидания. Ты мне ничего не должна. Я согласился на все твои условия ещё тогда. Так что... я просто пойду. — Не уходи, — мой голос звучит жалко. Я не узнаю саму себя. — Только не так. После небольшой заминки Жан качает головой. — Нам обоим нужно остыть. Да и привести себя в порядок перед этим злоебучим ужином. Мне-то уж точно не помешает, — напуская на себя наигранную насмешливость, тянет он. — Я не выглядел таким изжёванным даже после той памятной поездки в пасти твоего титана. Без обид. Он сооружает блеклую и совершенно фальшивую улыбку, а затем разворачивается, чтобы покинуть мой номер. — Жан, — пытаюсь подняться на ноги, но из-за своей идиотской неуклюжести путаюсь в покрывале, поэтому падаю обратно на постель. — Подожди. Пожалуйста. Мой оклик достигает его у самой двери, и Жан всё же замирает. — Я останусь, — очень тихо, так и стоя ко мне спиной, говорит он. — Но только если ты признаешься, почему в очередной грёбаный раз выстраиваешь между нами херову стену. — Не надо. Давай мы просто... — Чего ты боишься, Пик? — прерывает меня Жан, по-прежнему глядя в пространство перед собой, не на меня. — И что мне нужно сделать, чтобы ты перестала бояться? Пока я судорожно пытаюсь подобрать подходящие слова, он всё-таки поворачивает голову и, мазнув беглым взглядом по моему лицу, мрачно хмыкает: — Нет, наверное, для начала мне стоило спросить: могу ли я в принципе хоть что-то с этим сделать, да? Судя по всему, нихуя не могу. — Я... не... — сглотнув вставший поперёк горла комок опасений, я замолкаю на пару секунд, но после всё-таки решаюсь резко выпалить, пока не передумала: — Просто дай мне время, хорошо? — Хорошо, — равнодушно кивает он, уже взявшись за дверную ручку. — Пусть будет по-твоему. Встретимся за ужином. Мне кажется, в его интонациях сквозят нотки обречённости, но не успеваю ничего сказать по этому поводу, потому что в следующее мгновение Жан уже покидает номер. Глядя за бесшумно закрывшуюся за ним дверь, я бессильно опускаю плечи.

***

— Выглядишь отвратительно. Я вздрагиваю. И тут же злюсь на себя за такую явную реакцию. А осознав, что не заметила подкравшегося ко мне Конни раньше, чем он обозначил своё появление, злюсь ещё сильнее. По плану он не должен был нарушать моё осознанное уединение в угловой нише зала, но, в свою очередь, я, наблюдая за гостями, не должна была терять бдительности ни на секунду. — Спасибо, Конни, ты, как всегда, сама галантность, — через силу криво улыбаюсь, принимая из его рук протянутый фужер с шампанским. — И ты покинул свой пост у входа только ради того, чтобы это сказать? Конни фыркает и становится прямо передо мной, загораживая своей фигурой весь вид и задевая плечом раскидистые ветви растущей в кадке у стены пальмы. — Серьёзно, Пик, что с тобой? Разве ты не должна была... ну там... красиво уложить волосы, щёки этими... э-э-э... типа румянами измазать? Короче, сделать всё то, чем вы, девчонки, занимаетесь перед такими вот пафосными приёмами, а? — он совершает неопределённый жест рукой, в которой держит свой бокал вина, и несколько рубиновых капель выплёскиваются на пол. А пальмовые листья возмущённо всколыхиваются ещё раз. — Но ты бледная и лохматая. Усмехаюсь. Переступаю с ноги ногу, одновременно сдвигаясь в сторону, чтобы вернуть себе обзор на зал. Последняя волна прибывших гостей ожидаемо рассосалась по небольшим группкам. И теперь, разыгрывая фальшивую беззаботность, это сборище лицемеров спокойно обменивается улыбками и репликами в ожидании гонга, приглашающего к ужину. — О, перестань, мне не выдержать такой натиск комплиментов сразу, — отзываюсь я, так и не взглянув на Конни, но по его сопению поняв, что он всё-таки ожидает от меня хоть какой-то реакции на свои слова. Хочу снова его упрекнуть за то, что расхаживает тут, хотя мы строго оговорили свои позиции ещё до начала приёма. В последние полгода Конни стал слишком часто пропускать мимо ушей мои замечания и указания, маскируя свою возрастающую безалаберность за наигранной рассеянностью и преувеличенной тупостью. Я догадываюсь, с чем это может быть связано. И уже пару раз пыталась вызвать напарника на откровенный разговор, только вот Конни поспешно его сворачивал. Так и не позволив мне вмешаться — совсем. А я опасаюсь давить на него, потому что тот хрупкий мир, что между нами установился, может треснуть в любую секунду. Конечно, идея Армина именно таким образом распределить наш малый Альянс по-своему гениальна. Помимо того, что мы с Конни дополняем друг друга из-за разных подходов к решению проблем, мы ещё и олицетворяем идеальный симбиоз вчерашних врагов. Хотя дался нам обоим этот союз крайне непросто. И со стороны Конни уступок было сделано порядком больше, нежели с моей. Потому при общении с ним я соблюдаю чрезмерную осторожность — до сих пор. И в удобные для себя моменты Конни успешно этим пользуется. Вот и сейчас, прежде чем мне удаётся упаковать свой упрёк в подходящую форму, он, доверительно понизив голос, заявляет: — Знаешь, я заметил, что в последнее время ты стала ну уж слишком желчной. Едва удерживаюсь от того, чтобы раздражённо не поморщиться, потому медленно отпиваю шампанское, стремясь приглушить свои чувства. — Ещё одно лестное замечание? — так и не совладав с собой, сухо уточняю я и с искажённой почтительностью салютую Конни фужером. — Спасибо, я тронута. Он в ответ заказывает глаза. — Мне больше нравится, когда ты слащаво улыбаешься и томно хлопаешь глазками, Пик. — А мне больше нравится, когда ты следуешь первоначальному плану, а не вхолостую шатаешься без дела, — моё недовольство всё-таки вырывается наружу и я, ещё сильнее досадуя на саму себя за несдержанность, прикусываю губу. — Нервничаешь, да? — вдруг мягко и ободряюще улыбается Конни, как будто бы даже ни капли не задетый моим непривычно грубым тоном. — Не переживай, Жан наверняка трясётся перед вашей встречей не меньше твоего. Если не больше. Ах да. Конни ведь не знает, что наша «встреча» уже состоялась. Герт прибыл на приём практически в одно время с нами, так и не дав внятного объяснения, почему Жан задерживается. Конни, видимо, сделал собственные выводы. А я сама даже не представляю, что думать. Возможно, Жана задержали в Штабе? Учитывая, что он нарушил протокол после приземления, такое вполне допустимо. Или он просто не хочет проводить со мной больше времени, чем того требуют обстоятельства? И старается теперь минимизировать наше общение даже во время выполнения общих заданий? Нет. Это было бы крайне не профессионально. Жан не стал бы так поступать. Не стал бы, да? Делаю ещё один глоток, но теперь слишком поспешно. Поперхнувшись, кашляю. На глазах выступают слёзы. И я не совсем уверена, что вызваны они только пошедшим не в то горло шампанским. — Он наверняка репетирует ваше воссоединение. Ну или прихорашивается вовсю. И только потому и опаздывает, — трещит Конни дальше, не обращая внимания на заминку с моей стороны. — Ты, конечно, не горишь желанием это обсуждать, но... мы же оба знаем Жана. Он тот ещё, нахрен, придурок. И у него абсолютно нет никакого опыта в общении с девушками. Я удивлённо хмурюсь, тут же переводя взгляд на лицо Конни. У Жана? Нет опыта? — Ну, если не считать его тайную влюблённость в Микасу, — Конни заговорщически ухмыляется, наклонившись ко мне ближе. — Ну как «тайную»... Он запивает отрывистый смешок очередной порцией вина и продолжает говорить, напрочь игнорируя мой взгляд, в котором — я уверена — успевают отразиться все мои эмоции до того, как я успеваю их подавить. — Настолько тайную, что о ней все были в курсе, — Конни фыркает. — У него и девчонки никогда не было. До тебя. О, вот это вряд ли. Конечно, в чём-то Жан до сих пор ведёт себя как мальчишка, но я сомневаюсь, что близких отношений с девушками до нашей первой ночи у него не было. Он проявил себя слишком уверенным и умелым для девственника. Другое дело, почему Конни уверен в обратном... Возможно, предыдущие увлечения Жан не афишировал из-за девчонки Аккерман? Скорее всего. Не хотел, чтобы она была в курсе. Даже если сама она и не разделяла его чувств. Тогда. Ну а сейчас, пока её нет рядом, можно и не скрывать нашу с ним связь. Потому-то он без смущения вёл себя так раскованно перед отлётом на север. Вряд ли слухи дойдут до Парадиза, даже при налаженном почтовом канале. А до момента, когда он отправится на остров лично... что ж, вероятнее всего до того момента никакой связи между нами уже и не будет. — Это я всё к тому, — Конни внезапно переходит на серьёзный тон, вынуждая меня отвлечься от горьких мыслей, — чтобы ты сделала ему поблажку. — Что, прости? Недоумённо приподнимаю брови, а Конни почему-то смущается. Хотя сам же этот странный диалог и начал. — Ну, если вдруг он своим дурацким поведением запорет... э-э-э... то, что между вами происходит... если он вдруг ляпнет там что-то или сделает.... ну, короче, просто знай, что Жан идиот и нихрена не умеет выражать свои чувства. У меня против воли вырывается нервный смешок. — Ты сейчас помочь ему пытаешься или наоборот потопить? Конни вздыхает. И отрывистым жестом свободной от бокала руки проводит по ёжику своих волос. — Я просто хочу, чтобы ты дала ему шанс. — Почему ты вообще об этом заговорил, Конни? — спрашиваю, и в самом деле не понимая, к чему весь этот сумбурный разговор. — Сейчас? — Да, я знаю, что подначивал тебя насчёт Жана все эти месяцы, — невесело усмехнувшись, пожимает он плечами. — Бесить пытался даже, признаюсь. Специально. И ты... ты спокойно реагировала, поэтому я тогда думал, что в целом-то... в целом-то всё у вас нормально будет. — Но?... — осторожно подсказываю я, когда Конни, пряча глаза в бокале, замолкает. — Но сегодня ты как будто бы настроена всё прекратить, — выпаливает он после небольшой паузы. — Ты странно ведёшь себя. Совсем на себя не похожа. Ты никогда не позволяла так легко читать свои эмоции. А сейчас... ну прям по-настоящему нервничаешь. Даже такой туполобый кретин, как я, это видит. Конни одним глотком допивает вино и наконец находит в себе решительность вновь заглянуть мне в лицо. — Ты уверен, что хочешь во всё это вмешиваться? — дёргаю уголками губ в слабой пародии на улыбку. — Не особо. Но промолчать не мог. Почему-то. Это не моё дело, да. Только вот... меня это напрягает, понятно? Я переживаю. — За Жана? — За вас обоих. Удивительно насколько мне, оказывается, приятно слышать эти слова. Моя улыбка становится на полтона теплее и уверенней. Кладу руку на предплечье Конни и легонько его сжимаю. — Прости, но я правда не очень хочу это обсуждать, хорошо? Не потому, что не доверяю тебе. Или не ценю твою заботу обо мне и Жане. Просто... это всё сложнее, чем можно выразить вслух. Ну и слишком запутанно. — Думаешь, поэтому у Армина с Энни ничего не получилось? — вдруг спрашивает Конни, глядя куда-то в пространство поверх моей головы. — Потому что между нами всеми всё слишком запутанно. Но я не успеваю ответить, потому что рядом внезапно вырастает долговязая фигура Герта, мгновенно разрушая всю интимность нашей беседы. Я одёргиваю ладонь, а Конни, насупившись, поворачивается к дерзко ухмыляющемуся парню всем корпусом. — Докладываю, — без предисловий начинает Герт, совершенно не переживая по поводу того, что прервал наш разговор, — Мастардини только что вышел на террасу с кандидатом номер восемь, чтобы выкурить перед ужином по сигаре. За ними увязались две старые развалюхи из того невнятного благотворительного общества, которое наспех сколотили в поддержку пурисганских беженцев. — Охренеть какая бесполезная информация, пацан, — пренебрежительно дёргает верхней губой Конни, пристраивая пустой бокал из-под вина на выступе ниши. — Зачем ты вообще примчался сюда, вместо того, чтобы тайком проскользнуть за ними в сад? От тебя было бы больше толку, если бы ты подслушал, о чём эти нудилы будут трепаться. — Ах, я разве не сказал? — изображая искусственное замешательство, карикатурно вздыхает Герт. Сегодня его манеры раздражают меня сильнее обычного. То, что вместо Райнера сюда вдруг прибыл зелёный юнец Тайбер, оказалось ещё одним сбоем в тщательно продуманном мною плане. Но Армину, конечно же, виднее. Собираюсь пригубить шампанское, когда слышу продолжение, произнесённое всё тем же действующим на нервы нахальным тоном: — Прятаться в кустиках полез Жан. Моя рука с наклонённым под углом фужером непроизвольно замирает, и я так и не доношу его до рта. — Жан? — оживляется Конни, мимолётно покосившись на меня, а затем бесцеремонно поворачивается к нам с Гертом спиной и, отодвинув пальцем загораживающий ему вид на общий зал пальмовый лист, хмыкает: — Так он наконец соизволил появиться? — Если бы ты оставался у игровых столов и не выпускал из вида главную лестницу, как мы договаривались изначально, то не профукал бы его появление, — не удержавшись, едко подмечаю я. Но Конни, конечно же, просто отмахивается. Похоже, решает, что с моей стороны в эту секунду это больше игра, чем реальное негодование. Поджимаю губы. — Вот именно поэтому я здесь, — Герт же, напротив, охотно цепляется за мои слова, продолжая противно усмехаться, — раз уж вы, судя по всему, задумали перегруппировку войск. Всё-таки отпиваю шампанское, демонстративно закатывая при этом глаза. — Никакой перегруппировки, просто кое-кто упорно игнорирует мои указания. — Твой план прекрасен, Пик, — так и не отрывая глаз от дверей на террасу, бросает через плечо Конни. — Но, согласись, немного импровизации никогда не помешает. Как и перегруппировка. Герт с важным видом пару раз кивает, поддакивая Конни. Как же хочется их обоих треснуть! Моё раздражение, кажется, доходит до пиковой точки. — Импровизация, значит? Отлично, — цежу я, резким жестом всучив Герту свой фужер, и он от неожиданности неловко придерживает его второй рукой, тут же облившись остатками шампанского. — Тогда можете торчать здесь. — А ты куда? — растерянно спрашивает Конни, наконец соизволив обернуться. — Перегруппировываться, — с наигранной небрежностью отзываюсь я, покидая нишу. — А по-моему, она просто хочет выловить в саду Кирште... — доносится мне вслед преувеличенно громкий шёпот Герта, который прерывается внезапным вскриком. — Эй! Ты чего? Невольно усмехаюсь, слыша за спиной ворчание Конни, явно отвесившего наглецу подзатыльник: — Защёлкни клюв, пацан. Не наше дело. Самое забавное, что они оба правы. Да — это совершенно не их дело. И да — я хочу выловить в саду Кирштейна. Решительно направляюсь к боковому выходу на террасу, бездумно одаривая попадающихся на пути людей отрепетированными улыбками и вежливыми кивками. Все мои попытки сфокусироваться на деле и перестать думать о Жане с треском провалились. Так что мне действительно придётся импровизировать. И совместить выполнение задания с выяснением наших отношений. Потому что я поняла: мне крайне важно узнать, что на самом деле его задержало. Выговор штабных крыс или всё-таки нежелание видеть меня? Конечно, у меня нет никакой уверенности, что сегодняшний вечер не завершится нашей ссорой. Потому что я до сих пор не знаю, в какие именно слова облечь свои страхи. Но... Но, пожалуй, больше не стоит малодушно уклоняться от разговора. Иначе я всё испорчу — точно. Окончательно. Ведь Конни ошибся в одном: именно моё дурацкое поведение может запороть то, что между нами с Жаном происходит. А я не могу этого допустить. Никак не могу.