Часть 2

Первая прогулка в саду. Утренний туман ещё не сошёл, прохлада закрадывается между одеждой. Юйлань делает осторожные шаги по росистой траве, укутанная в два плаща – один ее, тонкий и вышитый, а второй – его, грубый, служительский, который он молча накинул ей на плечи, когда она вышла на крыльцо. - Вам хватит сил? – Му Цин идет в шаге позади, руки сжаты в кулаки, будто готов поймать ее, если она пошатнется. - Хватит, – она улыбается, но уже через десять шагов дыхание становится чуть чаще. Он замечает. Мгновенная реакция: - Хватит. Возвращаемся. - Но я хочу дойти до скамьи у пруда... - Нет. Она вздыхает, но не спорит – слишком слаба. Разворачивается, и тут нога подворачивается на мокром камне. Он ловит ее прежде, чем она осознает падение. Одной рукой – за спину, другой – под локоть. Так близко, что она чувствует его дыхание на своем лбу. - ...Я же говорил, – голос хриплый, но в нем нет злости. Только страх, спрятанный за привычной строгостью. - Простите, – шепчет она, и щеки розовеют не от холода. Он не отвечает. Просто продолжает держать, пока она не сделает шаг назад. --- Капли дождя барабанят без умолку уже второй час. Юйлань сидит в библиотеке, завернутая в одеяло, с книгой в руках. Но глаза слипаются – слабость берет свое. Му Цин стоит у двери, как положено стражу. Но теперь его взгляд не устремлен в пустоту – он следит за каждым ее движением. - Вы засыпаете, – замечает он. - Нет... – она моргает, пытаясь сосредоточиться на строчках. Он молча подходит, берет книгу из ее рук (пальцы слегка касаются ее ладони – оба замирают на секунду), кладет закладку и ставит на полку. - Спать. - Вы слишком много командуете, – она пытается шутить, но зевает. - Это моя работа, – он поправляет одеяло на ее плечах, не глядя в глаза. – ...Теперь. Она засыпает под мерцание камина, а он остается на посту у кресла. Не у двери – ближе. --- Солнечное утро, однако беседка скрыта в тени. - Это отвратительно горько! – Юйлань морщится, отодвигая чашку с лекарственным отваром. Му Цин скрещивает руки на груди: - Пейте. - Нет! Он впервые за все время делает что-то не по уставу – берет чашку, отпивает глоток, морщится (она открывает рот от изумления), но тут же твердит: - Пейте. Видите? Не умер. Она смеется – звонко, искренне – и наконец подчиняется. А он прячет улыбку, отворачиваясь к окну. --- Огонь в камине потрескивал. Юйлань, уставшая после короткой прогулки, сидела на ковре у ног Му Цина, листая книгу. Он, как всегда, чинил снаряжение – сегодня это был ремень ее сандалии, сломавшийся в саду. — Голова кружится... — она вдруг прошептала, отложив книгу. Не прося разрешения, не глядя на него, она просто прижалась щекой к его колену, как к единственной твердыне в плавающем мире. Му Цин замер. Надфиль выпал из пальцев. Дыхание остановилось. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, потом медленно, невероятно осторожно расслабилась. Через вечность, сквозь ком в горле, прорвалось: — ...Удобно? — Да, — ее голос был сонным, уже тонущим в дремоте. Он не сдвинулся. Не оттолкнул. Просто позволил. Его ладонь, наконец, нашла смелость коснуться ее волос – легонько, как крыло бабочки. Так они просидели час, пока ее дыхание не стало ровным. --- Месяцы восстановления сделали свое дело. Юйлань упросила брата вывезти ее за стены города – к широкой, теплой реке. Му Цин, тенью следующей за ней, был настороже. — Только по щиколотку! — предупредил он, когда она сбросила сандалии. Она кивнула... и шагнула в воду. Прохлада вызвала смех. Потом еще шаг. Вода лизала лодыжки. — Юйлань, хватит, — его голос стал жестче. Она оглянулась, глаза сверкали озорством, которого он давно не видел: — А что будет, если я пойду глубже? — Вернетесь. Сейчас же. Вместо ответа она шагнула вперед. Вода достигла икр. Песок уходил из-под ног. — Юйлань! Он сорвался в воду, брызги летели веером. Рука схватила ее за запястье. Но вместо того чтобы вытащить, она резко потянула его за собой! — Смотри! — она засмеялась, указывая на стайку серебристых рыбок, обогнувших ее ноги. — Они не боятся! Он стоял по колено в воде, мокрый, с бешено бьющимся сердцем. Не от страха за нее – от ее смеха, от ее дерзости, от того, как капли сверкали на ее ресницах. Он все еще держал ее руку, но уже не тянул назад. — Вы... невыносимы, — прошептал он, но в его глазах не было гнева. Было восхищение. — Знаю, — она улыбнулась во весь рот и плеснула в него водой. Он не уклонился. Капли скатились по щеке, смешавшись с каплями реки. Он не отпустил ее руку. — Если заболеете, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, — я никогда вас больше никуда не выпущу. — Страшно, — она сделала шаг ближе, вода сомкнулась вокруг них. — Но я верю своему стражу. Он не отвел взгляд. Вода, солнце, ее рука в его руке – границы между "принцессой" и "слугой" таяли, как песок под водой. На обратном пути, в повозке, она дремала, мокрая, укутанная в его сухой плащ. Голова снова лежала у него на коленях. Его пальцы, спрятанные в складках ткани, осторожно переплелись с ее. — Му Цин? — ...Да? — Я не заболею. — ...Знаю. — А если заболею... — Заткнитесь. Она засмеялась, прижимаясь щекой к его ладони. Он не убрал руку. --- Раннее утро. Солнце только показалось на горизонте заливая дворцовые ворота ярким красновато-оранжевым светом. Повозки уже запряжены. Се Лянь в дорожном плаще о чем-то тихо говорит с Фэн Синем. Му Цин проверяет стремена коня – его движения четкие, но неестественно резкие. Он не оглядывается на крыльцо. Не смеет. Шаги. Легкие, поспешные. Он замирает. Знает, кто это. — Му Цин. Он оборачивается. Юйлань стоит перед ним, бледнее обычного, но не плачет. В руках – не письмо, не амулет, а гладкий, темный камешек, отполированный водой. — Возьмите, — она протягивает его. Голос ровный, но пальцы дрожат. Он берет. Камень теплый от ее ладони. — Зачем? — его вопрос звучит грубее, чем хотелось. Он зол – на поездку, на долг, на себя за то, что должен уехать. — Как обещание, — она смотрит ему прямо в глаза. В ее взгляде – не просьба остаться, а что-то тверже. — Что дворец... ждет. Что я... — она запнулась, — ...что я буду здесь. Всегда. Его пальцы сжимают камень так, что края впиваются в кожу. Это не талисман. Это залог. Ее слово, вложенное в холодный минерал. — ...Глупо, — бормочет он, но прячет камень во внутренний карман плаща, у самого сердца. — Возвращайтесь, — шепчет она. — И камень... верните лично. В руку. Се Лянь кашляет в кулак – пора. Му Цин кивает, не в силах вымолвить прощание. Он делает шаг к коню... — Му Цин! Она вдруг бросается вперед, поправляет несуществующую складку на его плаще. Ее пальцы задерживаются на груди, там, где лежит камень. — Если... если станет трудно, — говорит она так тихо, что слышит только он, — сожмите его. И вспомните... что я держу ваш. Тот, что вы дали мне у реки. Его камень. Тот, что он молча подобрал со дна и сунул ей в руку, когда она выходила из воды. Она сохранила его. Он захватывает ее руку – быстро, скрытно, под складками ткани. Всего на секунду. Его большой палец проводит по ее костяшкам. — Смотрите на луну, — выдыхает он. — Каждую ночь. Я... тоже буду смотреть. Это не "прощайте". Это " до скорого". Он вскидывается в седло, не оглядываясь. Повозки трогаются. Юй Лань стоит на крыльце, сжав в кулаке второй камень – шероховатый, серый, его камень. Она не машет. Просто смотрит, пока последняя повозка не скроется за поворотом. Ци Жун, наблюдавший со стороны, фыркает: — Сентиментальный мусор. Тащит хлам с дороги. Юй Лань поворачивается к нему. В ее глазах – не гнев, а ледяное спокойствие. — Это не хлам, кузен, — говорит она громко, четко, чтобы слышали придворные. — Это честь. Которой вам не понять. Она уходит, оставляя Ци Жуна с открытым ртом. Они вернутся. Обязательно вернутся. И камни, наконец, встретятся в одной ладони. --- Юйлань сидела на краю павильона, свесив ноги над темной водой пруда. Му Цин стоял в двух шагах, спиной к колонне. Не «страж» сейчас – тень с растерзанным сердцем. — Ци Жун говорил с отцом, — ее голос был тихим, без колебаний. — Предлагает... союз. С семьей из Западного княжества. Говорит, пора. Воздух сгустился. Му Цин не двинулся, но каждый мускул напружинился, как у зверя перед прыжком. — ...И что сказал принц? — голос – гладкий камень, под которым клокотала лава. — Братец отказал. Резко. — Она обернулась, и в лунном свете ее лицо было не детским. — Но Ци Жун не отступит. Он будет давить. Напоминать о долге... о хрупкости моей. — Она встала, подошла к нему. — Ты знаешь, что я ответила Ци Жуну? Он молчал. Дышал через силу. — Я сказала: «Мое сердце уже отдано. Тому, кто сможет его сберечь». Тишина. Она ждала. Гнев? Упрек? Отступление? Он шагнул вперед. Один шаг – и между ними не осталось ничего. Только лунный свет и дрожь в воздухе. — Вы... ты... не должна... — он начал, но голос сломался. Его рука поднялась – не чтобы оттолкнуть. Чтобы коснуться. Кончики пальцев дрогнули у ее виска, отодвигая прядь. — ...Говорить такое. — Почему? — она подняла лицо. Пятнадцать лет – и вся сила мира в одном взгляде. — Это правда. — Правда – это я, — его шепот был грубым, рваным. — Слуга. Человек без рода. Тень. Не пара принцессе Сяньлэ. — Правда – это ты, — она положила ладонь ему на грудь, поверх грубой ткани. Сердце билось бешено. — Мой... огонек в темноте. Он захватил ее руку, прижал сильнее, как будто хотел вдавить в себя. — Юйлань ... — впервые имя слетело с губ как что-то сокровенное, запретное. — Ты разрушаешь все. Границы. Правила... меня. — Хорошо, — она улыбнулась сквозь слезы. — Ломай и меня тоже. Он наклонился. Медленно. Будто преодолевая невидимые путы. Его дыхание смешалось с ее. Глаза – темные, бездонные – искали последнее «нет» в ее взгляде. Его не было. Первый поцелуй. Не страстный. Не умелый. Детский и неуклюжий. Просто прикосновение губ – сухих, дрожащих – ко лбу. Высоко. Безопасно. Как печать обета. — Не сейчас... — он прошептал в ее кожу, голос срываясь на грани рыдания. — Ты... еще мала. Она прижалась лбом к его губам. — Тогда... обещай. Что это – не последний. Он обнял ее – впервые не как страж, а как убежище. — Обещаю. Когда время придет... — его губы коснулись ее волос, — ...я не струшу. — Пойдем домой, Юй Лань. — Да, Му Цин. --- Чтение вслух: Юй Лань сидит в глубоком кресле у камина, ноги под собой, укрытые его грубым пледом (который он "забыл" тут неделю назад). Му Цин сидит на ковре у ее ног, спиной к креслу. Он не читает – чистит ножны своего кинжала. Но его движения ритмичны, расслаблены. Она читает вслух старую летопись. Голос тихий, ровный. Иногда она спотыкается о сложное слово. Он не поправляет. Но когда она замолкает надолго, погрузившись в текст, его рука протягивается назад, не глядя, и находит ее босую ногу под пледом. Большой палец нежно проводит по косточке лодыжки. Без слов. Просто "я здесь". Она продолжает читать, чуть громче. Уголок ее губ тянется вверх. --- Это её день рождения. Рассвет только зажег росы на магнолиях, когда Юйлань нашла у своей двери необычный сверток. Не в шелках, не в парче – завернутый в грубую, но безупречно чистую холщовую ткань. И приколотая к нему... свежая ветка магнолии. Сердце забилось чаще. Она знала чьих это рук дело. Внутри, на мягкой подложке из темного бархата, лежал гребень. Не золотой, не усыпанный камнями, как дары от послов. Деревянный. Но какая это была древесина! Теплая, темно-янтарная, с тончайшими прожилками, будто впитавшая само солнце. И работа... Она ахнула. Каждый зубец был выточен с ювелирной точностью. А на спинке... Цветы. Узнаваемые с первого взгляда. Магнолии. Точь-в-точь как те, что цвели под ее окном. Каждый лепесток, каждый изгиб веточки – живой, дышащий. И в самом центре, в обрамлении бутонов, вырезана крошечная, но четкая буква (ее имя). Она перевернула гребень. И там, на внутренней, скрытой от глаз стороне, выжжена аккуратная строчка: "Там, где ты – там и весна. – М.Ц." Слезы навернулись на глаза. Она вспомнила его натруженные руки, вечно в царапинах от тренировок. Когда он успел научиться такому? Сколько ночей провел, склонившись над куском дерева, боясь ошибиться? --- Праздник в саду был светел и шумен. Ци Жун презрительно оглядывал скромные (по его меркам) дары. Се Лянь улыбался, принимая поздравления, но его взгляд часто искал сестру. Она сидела чуть в стороне, в тени магнолии. В ее темных, собранных в изящный узел волосах не сверкали бриллианты. Там покоился деревянный гребень. Скромный. Совершенный. Ее самый драгоценный дар. Му Цин стоял в своей привычной позиции – чуть позади, в тени. Лицо – каменная маска. Но только Юйлань видела, как его взгляд цеплялся за блики солнца на деревянной спинке в ее волосах. Как уголок его губ дергался в едва уловимом напряжении. --- После праздника, когда солнце уже давно скрылась за шапками деревьев, а гости разошлись. Фэн Синь намеренно громко утащил Се Ляня "проверить запасы вина". Они остались одни у пруда. Луна отражалась в воде, как второй гребень. — Ты... — Му Цин начал и запнулся, глядя на гребень в ее руках. — ...Ты не обязана была его носить. При всех. — Я хотела, — она подошла ближе. — Хочу, чтобы все знали. Чей это дар. Чьи руки мне ценее всех. — Она взяла его руку – ту самую, исцарапанную тренировками и, возможно, резцами. Поднесла к губам. Поцеловала шершавые костяшки. – Они создали чудо. Он вздрогнул, будто обжегся. Выдернул руку. Не от гнева – от переполнившего чувства. — Это... просто кусок дерева, — пробормотал он, глядя в сторону. — Нет. — Она положила гребень ему на ладонь и закрыла его пальцы своими поверх. – Это обещание. Твое. Помнишь? Что первый поцелуй на лбу – не последний? – Она поднялась на цыпочки. Ее дыхание коснулось его щеки. – Мне шестнадцать, Му Цин. Я стала старше. И я хочу нового обещания. Он замер. Весь мир сузился до ее губ, до лунного света в ее глазах, до деревянного гребня, впивающегося ребром в его ладонь. Страх боролся с желанием. Долг – с мечтой. И желание победило. Он наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Второй поцелуй. Уже не на лбу. На губах. Короткий. Робкий. Дрожащий от его немыслимой смелости. Гребень упал на мягкую траву, забытый. Когда они разомкнулись, дыхание спуталось. Его лоб прижался к ее лбу. — ...Дура, — прошептал он хрипло. – Теперь я точно лишусь места. — Зато обрету тебя, — она прошептала в ответ, обнимая его за шею. – Навсегда. Он поднял гребень с травы, бережно стряхнул невидимые пылинки и снова вдел его в ее волосы. — С днем рождения, Юйлань, — сказал он тихо, и в этих простых словах звучала целая вечность. --- Ночные покои Му Цина. Комната была аскетичной, как келья: койка, стул, сундук с оружием. На стуле, аккуратно сложенная, лежала вишневая рубаха – ее подарок. И в воздухе витал едва уловимый запах магнолии – сушеные лепестки в маленьком мешочке у изголовья. Дверь скрипнула. Негромко. В проеме, окутанная плащом поверх тонкой ночной сорочки, стояла Юйлань. Лунный свет серебрил ее распущенные волосы, босые ноги были бледными на темных половицах. – Не спишь? – ее шепот был теплым, как дыхание летней ночи. Он сидел на краю койки, чистя клинок. Не вздрогнул. Ждал? Наверное. Отложил тряпицу. Без слов протянул руку. Она вошла, закрыла за собой дверь. Плащ упал к ее ногам, как темное крыло. Сорочка из тончайшего льна обрисовывала хрупкие плечи, изгибы талии. Она подошла, остановилась между его колен. Его руки автоматически легли на ее талию. – Холодно? – он провел большим пальцем по ее прохладной коже выше локтя. – Немного, – она положила ладони ему на плечи. Его мышцы напряглись под тонкой тканью рубахи. – Согреешь? Вместо ответа он притянул ее ближе. Нос уткнулся в живот, в теплоту под тонким льном. Дышал глубоко, вбирая ее запах – мыло, магнолия, что-то неуловимо её. Руки скользнули под сорочку, обняли голую спину. Кожа под его шершавыми ладонями вспыхнула мурашками. – Му Цин... – ее пальцы впились в его волосы. – Мм? – он не поднимал головы. Целовал ее живот сквозь ткань. Медленно. Наслаждаясь. Как человек, знающий цену каждому мгновению близости. – Ничего, – она прошептала, запрокидывая голову, когда его губы нашли чувствительную кожу под ребрами. – Просто... хочу слышать, как ты дышишь. Он поднял голову. Его глаза в полумраке были тёмными, глубокими. Не сожаление. Не страх. Принятие. Всех их битв, их ран, их непоправимой связи. Он встал, заставив ее откинуться назад, и поймал ее, как падающий цветок. Легко. Теперь он знал ее вес, ее хрупкость – не как слабость, а как драгоценность. Поцелуй начался нежно. Губы, знакомые до каждой микротрещинки, встретились в немом диалоге. Потом глубже. Язык коснулся языка. Ее руки сорвали застежки его рубахи. Его пальцы скользнули по шелку сорочки к завязкам на плечах. Ткань сползла бесшумно, как лепесток. Лунный свет омыл ее тело – бледное, изящное, с тенями былой хрупкости, побежденной силой духа. Он смотрел. Хотел узнать каждую родинку, каждый шрам (крошечный след от падения в детстве на левом плече). Хотел узнать, как ее кожа розовеет от прикосновений, как учащается пульс у основания горла. Его ладонь легла на ее грудь – нежно, но твердо. Чувствовал бешеный стук ее сердца под ребрами. – Живая, – прошептал он хрипло. Это было и констатацией, и благодарностью. Каждый день. Каждую ночь. Он снял свою рубаху. Шрамы, мускулы, история борьбы и боли – все было открыто ей. Как и ее хрупкость – ему. Равный обмен. Абсолютное доверие. Он уложил ее на свою узкую койку. Не на шелка. На грубое солдатское одеяло. Ей здесь было тепло. Здесь пахло им. Железом, кожей, его потом, его страхом и его силой. Любовь была не взрывом. Она была медленным погружением. Поцелуи, как вино – терпкие, согревающие изнутри. Его губы на ее груди. Ее ногти, впивающиеся в его спину. Тихие стоны, не от боли, а от невыносимой полноты чувств. Шепот имен не в экстазе, а в моменты предельной близости, когда тела сливались в едином ритме, а души касались краями. Хотел узнать, где она могла выдержать его напор, а где нуждалась в сдержанности. А она уже знала его язык – жесткий снаружи, невероятно нежный с ней. Знала, как его успокоить прикосновением, как разжечь шепотом. Когда волна накрыла их, это было не падением в бездну, а возвращением домой. Дыхание сплеталось, сердца бились в унисон. Он не отпускал ее, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что утренний свет унесёт ее. Но страх был тенью, а не хозяином. Уверенность их близости была сильнее. – Останешься? – его губы шевелились у ее виска. Вопрос был риторическим. Они давно не спали по отдельности. Не из распутства. Из необходимости. Как воздух. – До рассвета, – она повернулась к нему, устроившись головой на его плече. Нога перекинулась через его бедро. Он натянул на них одеяло. --- Кабинет Юйлань. Поздний вечер. Повод был ничтожным. Платье. Слишком легкое для прохладного вечера, по мнению Му Цина. По мнению Юйлань – символ ее свободы, возвращения к жизни после болезни. Он настаивал на теплой накидке. Она отказалась. Слово за слово... — Ты ведешь себя как ребенок! — его голос, обычно сдержанный, взвился до резкого тона. — Один сквозняк, и ты снова слегнешь на неделю! Или ты забыла, как это было?! — Забыла?! — она вскочила, глаза сверкали. — Я ничего не забыла, Му Цин! Ни холод пещеры, ни твой плащ, ни твои слезы! Но я не хочу жить в вате! Не хочу, чтобы твой вечный страх диктовал мне, что носить, куда ходить, как дышать! — Страх?! — он засмеялся, звук был горьким и злым. — Это не страх! Это реальность! Твои легкие – не сталь! Ты – не неуязвима! А я... — он сжал кулаки, — ...я отвечаю за тебя! Перед твоим братом! Перед... собой! Если с тобой что-то случится... — ТО ЧТО?! — она крикнула, перебивая, подойдя вплотную. Ее тень упала на него. — Ты снова будешь плакать у моей постели? Будешь кормить меня с ложки? Будешь держать за руку?! Это все, что ты можешь?! Гиперопека и упреки?! Его лицо исказилось от боли и гнева. Казалось, он вот-вот взорвется. Но вместо крика, он произнес тихо, ледяно, каждое слово – как удар ножом: — А что ты хотела? Чтобы я целовал твои слабости? Воспевал твою хрупкость? Ты думаешь, это любовь – позволять тебе рисковать собой?! Тишина. Густая, как смоль. Потом она спросила. Голосом, вдруг ставшим жутко спокойным: — Му Цин... А будь я другая... — она сделала крошечную паузу, глядя ему прямо в душу, — ...здоровая. Сильная. Как Фэн Синь. Любил бы ты меня тогда? Или... твоя "любовь" – это просто жалость и чувство долга перед хрупкой вещью, которую ты когда-то спас? Он остолбенел. Как будто она вылила на него ушат ледяной воды. Его глаза расширились, в них мелькнуло невыносимое страдание, а потом – яростное, слепое возмущение. — Как ты СМЕЕШЬ?! — он взреве, теряя последние остатки контроля. — Ты думаешь, все это время ... все эти поцелуи, все эти ночи у твоей постели, все, что я... — он задыхался, — ...все это было из жалости?! Ты слепа?! Или просто жестока?! — А КАК ЕЩЕ ЭТО НАЗВАТЬ?! — она закричала в ответ, слезы хлынули из глаз. Больот его слов, от его взгляда, от этого вечного страха за неё, который вдруг показался ей оскорбительным, переполнила чашу. Рука взмахнула сама. Щелк! Звук пощечины прозвучал негромко, но оглушительно в тишине комнаты. Ладонь ударила по щеке с такой силой, что его голова резко дернулась в сторону. Мгновенная тишина. Ужасная, звенящая. Юй Лань смотрела на свою красную ладонь, потом на алую полосу на его скуле. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Пустым. Он медленно повернул голову обратно, его глаза – бездонные колодцы боли и шока – встретились с ее глазами. И осознание ударило ее с невероятной силой. Что она сделала. Кого ударила. Того, кто дышал за нее. Кто плакал за нее. Кто вырезал магнолии в дереве и прятал слезы. — О... Боже... — вырвалось у нее хриплым шепотом. Вся ярость, вся обида испарились, оставив только ледяной ужас и всепоглощающее раскаяние. — Му Цин... я... Она не закончила. Рыдания вырвались из ее горла, сокрушительные, истеричные. Она бросилась к нему, не думая, не зная, будет ли он ее ненавидеть, будет ли отталкивать. Она вцепилась в его рубаху, уронила лоб ему на грудь. — Прости...— всхлип. — Прости... Прости... Прости... Прости... Слово повторялось, как мантра, как молитва, смешиваясь с рыданиями, с ее горячими слезами, проливавшимися на грубую ткань его одежды. Она тряслась всем телом. — Я не хотела... Я не это... Прости меня... пожалуйста... Он стоял неподвижно. Как статуя. Его руки висели по швам. Он смотрел поверх ее головы в пустоту стену, щека горела, но боль физическая была ничто по сравнению с разрухой внутри. Ее слова... ее удар... Они разбили что-то хрупкое и священное. Но потом... его руки медленно поднялись. Сначала неуверенно. Потом крепче. Он обнял её. Нежно. Словно боясь сломать. Его пальцы вцепились в ткань ее платья на спине. Он прижал ее к себе, опустив лицо в ее волосы. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. — Тихо... — он прошептал в ее волосы, голос сорванный, глухой. — Тихо, Юйлань... Я... я не жалею тебя. Никогда. — Его руки сжали ее крепче. — Я... не знаю, как любить по-другому. Только так. Со страхом. Со злостью. Со всей этой... адской болью за тебя. Если бы ты была другой... — он замолчал, потом выдохнул: — ...я, наверное, даже не посмотрел бы в твою сторону. А так... ты сожгла меня дотла. Она всхлипнула, прижимаясь к нему сильнее, ее "прости" теперь звучали тише, смешиваясь с его признанием. Они стояли так долго. В разрушенном кабинете, среди осколков их гордости и страхов. Она плакала. Он держал. Щека горела. Сердце было разбито. Но они держались друг за друга – потому что даже в этой ссоре, даже после пощечины, не было для них пути назад. Только сквозь боль. Вместе. --- Му Цин отрабатывает сложный удар по манекену. Рубаха темного вина (ее подарок) прилипла к спине. Юй Лань сидит в тени, вышивает что-то мелкое. Время от времени поднимает глаза, следит за его движениями – не с восторгом, а с привычной внимательностью, как человек, знающий каждую мышцу. Фэн Синь вваливается как ураган. Хлопает Му Цина по спине так, что тот чуть не падает вперед. "Эй, угрюмый! Пойдем, выбьем пыль из новобранцев! Там один такой..." Му Цин бросает взгляд на Юйлань. Она не говорит "нет". Просто поднимает бровь и делает едва заметный жест рукой: "Иди, справляйся." Он кивает Фэн Синю. "Иду. Минуту." Подходит к Юйлань. Не целует. Не обнимает. Берет чашку с недопитым чаем со скамейки рядом с ней и допивает залпом. "Не остынет." – бросает и уходит за хохотавшим Фэн Синем. Она качает головой, пряча улыбку в вышивку. Их "я тебя люблю" – в допитой чашке чая. --- Предрассветный сумрак. Му Цин просыпается от привычного ночного кошмара (тени прошлого цепки). Резко садится, дыхание сбито. Юй Лань спит рядом, лицом к нему. Ее рука лежит на его груди. Ее дыхание – ровное, спокойное. Он не вскакивает. Не идет топить страх в тренировках. Смотрит на нее. На рассыпанные по подушке волосы. На чуть приоткрытые губы. На легкую морщинку между бровей, оставшуюся после болезни, но теперь просто часть ее лица. Он осторожно, чтобы не разбудить, кладет свою большую руку поверх ее маленькой на своей груди. Чувствует ее тепло, ее живое, спокойное сердцебиение сквозь ткань рубахи. Постепенно его дыхание выравнивается в такт с ее. Страх отступает, заменяясь тихим, непреложным знанием: вот оно. Его мир. Её. Он осторожно опускается на подушку, притягивая ее чуть ближе. Засыпает без снов. Исцеление – в ее сне рядом. Когда предрассветный свет серой лентой лег на пол, он наконец расслабился. Его хватка ослабла до нежного облачения. Его дыхание стало глубоким и ровным. Но он не отпустил. --- Тренировочный двор. Жаркий полдень. Му Цин отрабатывал сложную связку с Лин Мэй – новой рекруткой городской стражи. Девушка была сильной, ловкой, с огненным характером. Их движения были слишком синхронными. Рука Лин Мэй скользнула по его предплечью, поправляя блок. Она засмеялась на что-то, что он пробурчал в ответ. Ее смех был громким, непринужденным. Юйлань наблюдала из тени галереи. Ледяной комок сжался в груди. Здоровая. Сильная. Та, что не задыхается от бега, не мерзнет в легком платье. Та, что может драться рядом с ним, а не быть обузой. Ревность, острая и ядовитая, впилась когтями. Когда тренировка закончилась, Лин Мэй, смеясь, вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, затем небрежно– с его щеки. Му Цин лишь слегка отстранился, но не отругал. Как он ругал бы ее, Юйлань, за малейшую дерзость! – Поздравляю, – голос Юйлань прозвучал как удар хлыста, ледяной и резкий. Она вышла из тени. – Вы выглядите... идеально слаженными. Как настоящие партнеры. Му Цин нахмурился, почувствовав подвох. Лин Мэй, не поняв, улыбнулась: – Спасибо, Ваша Светлость! Старший Му Цин – строгий учитель, но... – Старший? – Юйлань подняла бровь. Ее улыбка была осколком льда. – Как мило. Настолько близки, что уже без титулов? Или это новая традиция в страже? Тишина. Лин Мэй покраснела, осознав ошибку. Му Цин шагнул вперед, его лицо стало каменным. – Ваша Светлость... – начал он предупреждающе. – Нет, нет! – Юйлань махнула рукой, фальшивая легкость в голосе. – Это же прекрасно! Настоящая боевая дружба. Гораздо полезнее, чем возиться с... хрупкими безделушками. – Она повернулась, чтобы уйти, но ее плечи предательски дрожали. Му Цин догнал ее в пустом коридоре арсенала. Схватил за локоть. – Что это было? – его голос был тихим и опасным. – Что? – она вырвала руку, глаза блестели от невыплаканных слез. – Разве не правда? Она сильная. Здоровая. Может драться на равных. Не задыхается от поцелуя... – Голос сорвался. – Она подходит тебе, Му Цин. Настоящая партнерша. А не... инвалид, за которым нужно присматривать! – Ты сошла с ума? – он ахнул, но в его глазах мелькнуло понимание. И это взбесило ее еще больше. – Лин Мэй – солдат! Я – ее инструктор! Это работа! – А как насчет этого? – она яростно ткнула пальцем в то место на его щеке, куда прикасалась рука девушки. – Это тоже работа?!Или ты ей позволяешь то, что мне запрещаешь?! Потому что она не сломается?! Он схватил ее за плечи, тряхнул. – Хватит! Ты сравниваешь невинное прикосновение с... – он запнулся, искал слова, – ...с тем, что между нами?! Ты унижаешь и себя, и меня! – Тогда докажи, – выдохнула она. – Докажи, что я не ошиблась! Что ты смотришь на меня не как на больную куклу! Вместо слов он притянул ее к себе. Жестко. Поцелуй был не нежным. Он был жадным, властным, почти болезненным. В нем была вся его ярость, страх, неистовая потребность стереть ее сомнения. Когда он оторвался, они оба дышали как загнанные звери. – Вот так я смотрю на Лин Мэй? – прошипел он, прижимая ладонь к ее бешено колотящемуся сердцу. – Так я ее касаюсь? Так я хочу ее? Отвечай! Она молчала, прижавшись лбом к его груди. Ревность еще клокотала, но утопала в море его гневной, безумной правды. --- Завтрак на маленьком балконе.Теплое утро. Запах жасмина и свежего хлеба. Они сидят на низких подушках за маленьким столиком. Се Лянь прислал поднос с их любимыми рисовыми лепешками и сладким соевым молоком. Юй Лань, в простой домашней одежде и с гребнем в слегка небрежной прическе, пытается украдкой положить свой кусочек имбиря в пиалу Му Цина. Он ловит ее за запястье, не отрываясь от донесения по патрулям, которое читает. Не глядя:"Съешь имбирь. Для горла." Она делает недовольную гримасу, но съедает. Его большой палец незаметно для посторонних проводит по ее внутренней стороне запястья. Фэн Синь, ворвавшийся с криком "Есть что перехватить?", видит их и замирает. Потом громко вздыхает: "Опять ваше сладкое варево? Ладно, отдавайте лепешку, я голодный!" --- Яркое солнце. Звуки мечей и команд издалека. Юй Лань стоит в стойке, держа уменьшенный, но настоящий деревянный тренировочный меч. Лицо сосредоточено. Му Цин, в тренировочном облачении, поправляет ее локоть. Коротко, четко:" Выше. Сильнее в кисти." Она делает выпад. Неуклюже. Он ловко парирует, но без силы, лишь направляя ее движение. "Снова." Она пыхтит, но повторяет. После десятой попытки у нее получается лучше. Он едва заметно кивает. "Достаточно на сегодня." Она вытирает лоб рукавом, улыбаясь: "Видишь? Не развалилась!" Он фыркает, но глаза теплеют. Подает ей кувшин с водой. "Пей. Медленно." Пока она пьет, его рука на мгновение ложится ей на затылок, поправляя выбившуюся прядь из-под гребня. --- Прием в честь посла. Бальный зал. Вечер. Посол Восточного княжества был молод, красив и навязчиво галантен. Он засыпал Юйлань комплиментами, ловко вёл в танце, его рука на ее талии казалась Му Цину кощунственно близкой. Му Цин стоял у колонны. Статуя с горящими глазами. Его мундир стража был безупречен. Выражение лица – ледяная маска. Только Се Лянь, проходя мимо, заметил, как напряжены его челюсти, как вздулись вены на сжатых руках. Посол наклонялся, что-то шепча Юйлань на ухо. Она лыбнулась. Вежливо. Но Му Цин увидел только ее улыбку другому мужчине. Услышал в воображении похожие шепоты за закрытыми дверьми. Его шепоты. Когда танец кончился, посол не отпустил ее руку сразу. Задержал. Поднес к губам. Поцеловал. Не в перчатку. В обнаженную кожу выше запястья. В Му Цине что-то порвалось. Он не рявкнул. Не бросился. Он действовал с убийственной точностью. Шагнул вперед, встал между Юйлань и послом. Его тело стало живым щитом. – Ваша Светлость, – его голос звучал металлом, режущим тишину зала. – Ваш брат требует вашего присутствия. Немедленно.– Он даже не взглянул на ошарашенного посла. Его глаза пригвоздили Юйлань. В них не было просьбы. Был приказ. И дикая, неконтролируемая ревность. Она кивнула, лицо вспыхнуло. Он взял ее за локоть - не как страж, а как собственник. Повел прочь, сквозь толпу. Его пальцы впились в ее кожу слишком сильно. В пустом боковом коридоре он швырнул ее спиной к холодной стене. Не больно. Но властно. Его тело прижало ее. Дыхание было горячим и прерывистым. – Ему понравилось? – его шепот шипел, как раскаленный песок. – Целовать твою руку? Шептать на ухо пошлости? Намекать на то, что княгиней ты будешь смотреться лучше, чем женой слуги?! – Му Цин, это просто вежливость! – она попыталась вырваться, но он держал железно. – Он посол! Я не могла... – Могла! – он перебил, его лоб прижался к ее лбу. – Ты могла отдернуть руку! Могла не улыбаться! Могла послать его к черту! Но ты... Ты позволила! – В его голосе звучала измена. – Как ты позволила ему прикоснуться? Там, где мои губы... Она увидела боль в его глазах. Ту самую, животную боль, что терзала ее на тренировочном дворе. Симметрия ревности. Она перестала сопротивляться. Подняла руку, коснулась его щеки, где когда-то осталась алая полоса от ее пощечины. – Ревнуешь? – прошептала она. Не упрек. Констатация. Почти с нежностью. Он застонал. Низко, гортанно. Его хватка ослабла. Он обхватил ее голову руками, прижал к своему плечу. – Убью, – он прошипел ей в волосы. – Закопаю в саду под магнолией. Если он еще раз посмотрит на тебя так... Она обняла его за шею, прижимаясь к дрожащему телу. Его ревность была ужасна. И пьяняща. Потому что это была оборотная сторона его абсолютной, безумной принадлежности. – Заткнись, – она прошептала в его шею, целуя место под челюстью. Они стояли в темном коридоре, где любовь и ревность были двумя сторонами одной медали. Медали, выкованной в пещере, отточенной болезнью и ссорами, и за которую они платили болью, но не жалели. Потому что альтернатива – жизнь без этой боли – была немыслима. И пусть каждый раз, когда она кашляет, его плечи напрягаются, как будто он готов поймать ее, если она упадет.