occursus

occursus — с лат. встреча

***

      Его глаза подводили все чаще и чаще. Расплывчатый силуэт товарища с каждой минутой отдалялся все дальше и дальше, пока обладатель шарингана пытался вновь прийти в себя. Можно ли было назвать его товарищем? Годы, проведенные на совместных заданиях, сблизили их больше, чем Учиха мог предположить.       Его зрение меркло, но память всё ещё хранила образы с пугающей ясностью. Тёплый закат, падающий на дорогу, залитую кровью. Тяжесть прошлого висела на плечах, и перед каждой смертью противника, он вспоминал свою мать, гордо сидящую возле мужа. Итачи оперся на дерево, на мгновение разрешая себе прикрыть глаза. Бой выдался тяжким, и даже слова Кисаме «не вмешивайся» не дали просто наблюдать за боем, пришлось использовать аметэрасу и гендзюцу. Он тяжело вздохнул, вновь открыл глаза и увидел перед собой мечника.       — Устали? — голос Кисаме, как всегда, прозвучал резко, но без осуждения.       — Глаза, — кратко ответил Итачи, не желая углубляться.       Он знал: объяснять было излишне. Кисаме не задавал лишних вопросов. Он был идеальным напарником: молчалив, быстр и невероятно силен, хоть последнее Итачи вслух никогда и не произносил. Молчание между ними было наполнено доверием. Странным, крепким, выстроенным на крови и боях.       — Совсем скоро дойдем, — предупредил Кисаме. — Отдохнете, и вернемся на базу.       Маленькая деревушка на окраине Ивагакуре казалась только-только оживлялась, несколько продавцов открывали свои прилавки, доставая свои товары. Члены Акацуки медленно шли по улице, не забыв сменить свои плащи.       Совсем скоро весь Ивагакуре встанет на уши, узнав, что чытерхвостый был похищен и убит. И первым, кого будут разыскивать шиноби страны Камня — Акацуки, будто бы у других хватило смелости на такой шаг. Нужно было поскорее отдохнуть и покинуть эту треклятую страну.       — Номер на двоих, — сказал Кисаме, когда они вошли в маленькое подобие отеля.       — Отдельные номера или один? — уточнила девушка с осипшим голосом.       — Без разницы, — сразу же последовал ответ.       Их поселили отдельно, за что Учиха был благодарен. Ему не хотелось видеть никого, все о чем он мечтал — перестать ощущать ноющую боль, которая расползалась по всему телу. Комната оказалась маленькой, почти спартанской: деревянная койка, треснувшее зеркало, кувшин с водой и потрёпанный экран, за которым угадывались очертания ванны. Итачи молча опустился на край постели и сжал пальцами переносицу.       Шаринган отзывался тупой, грызущей болью где-то за глазницами. Всё тело было как после изнурительного боя, но он знал — это не от усталости. Это от времени. От глаз. От себя. Он позволил себе лечь — в одежде, поверх покрывала. Сон не пришёл.       Достав маленький флакон, Итачи быстро осушил его, нужно было поспать, и ночью выдвигаться. Никто в Акацуке не любил ждать, слушать недовольства от Сасори и Хидана не было сил и желания. Слабые лучи проникали сквозь маленькие окна, обладатель шарингана долго наблюдал, пока наконец не оказался в мире Морфея.       Его разбудил назойливые стуки в дверь, и нехотя встав, он открыл дверь и увидел более уставшего Кисаме. Они вышли на улицу уже под вечер, когда деревня оживала совсем в ином ритме. Продавцы закрывали прилавки, дети возвращались домой, пахло жареными бобами и дымом. Они пополнили свои продовольствии, и готовы были уже покинуть деревню, прежде чем пришлось бы вступать в бессмысленный бой.       Лес начинался незаметно — тонкой полосой сумрака за границей деревни, где свет фонарей уже не доставал до земли. Деревья стояли молчаливыми стражами, их ветви переплетались в высоких сводах, скрывая небо, словно укрывая тайны, о которых не расскажешь вслух. Здесь пахло влажной хвоей, прелыми листьями и чем-то старым, почти забытым — как будто сама земля помнила слишком многое.       Шаг за шагом мир вокруг становился тише. Только шелест ветра в кронах и редкое потрескивание сучьев под ногами напоминали, что время ещё движется. Итачи шел медленно, не торопясь, позволяя себе на миг забыться. В этом лесу не было взглядов, не было звёзд, не было даже боли — только усталое спокойствие, которое казалось почти неживым.       Хрупкое тело на автомате собирала крошечные травы, которые помогли бы спасти жизнь её товарищей. Все пошло не по плану, как только они встретили беглых отступников. Их окружили, и единственным спасением казался только позорный бег. Если бы её послушались, то они оба бы сейчас не лежали при смерти. Каждый раз ей приходилось спасать их от смерти, когда-нибудь она точно не сможет рассчитаться с ней, и она заберет самых близких людей.       Она не была сильным сенсором, но почувствовала чужую чакру в нескольких метрах от нее. «Беги» — все о чем твердил разум, но она осталась стоять на месте. Ей надо было еще чуть-чуть собрать эти проклятые травы, и она смогла бы спокойно спасти своих товарищей.       — Я вас чувствую, — начала девушка, смотря на деревья. — У меня нет денег, я не особо красивая, никаких ценных сведений также не имею, — она остановилась на несколько секунд, собираясь с мыслями. — Так что не вижу причин развязывать бессмысленную драку.       Перед ней материализовался обладатель черных, как ночь без луны, глаз. Он всматривался на нее, исследуя её протектор. Насколько нужно быть по жизни везучим, чтобы на окраине Ивагакуре встретить самого опасного преступника Конохи? Итачи Учиха не проронил ни слова, и ей не была известна причина, по которой печально известный убийца смотрел на обычную куноичи. Пусть хоть она и была из той же деревни, что и он.       — Если хотите просто убить меня, подождите ещё несколько минут, — спокойно, почти устало произнесла она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но внутри всё сжималось в ледяной узел. — Как только спасу товарищей, можете хоть сутками пытать меня.       Тишина. Ни одного звука в ответ. Ни шелеста одежды, ни скрипа обуви по влажной траве. Только гнетущее ощущение чужого взгляда — тяжёлого, неотвратимого, словно лезвие, прижатое к горлу. Она медленно выдохнула, но вдох не пришёл так же легко. Грудь сдавило. Воздух стал густым, как туман. И ей показалось, что это тишина самой смерти, пришедшей за ней.       Он не ушёл. Не убил. Не пошевелился. Просто смотрел. И она знала — стоит только обернуться, и она увидит лицо смерти. Спокойное, равнодушное. Может, даже красивое, как у легенд — Учиха Итачи.       Пальцы двигались быстро: она размяла в ладонях тонкие стебли мидзуханы, скатала их в плотный комок и аккуратно раздавила плашмя между камнями. Зеленая жидкость стекала в деревянную чашку, туда же добавлялись измельчённые листья кокуро — для подавления действия яда.       Её пальцы задрожали. Она пыталась вернуться к травам, но движения стали резкими, резиновыми, как во сне, где ты пытаешься убежать, но не можешь даже пошевелиться. В горле поднималась тошнота. В голове гудело. Мысли заполнились липкими, цепкими образами. Не страх перед болью. Страх перед тем, что всё закончится вот так — бессмысленно, глупо, и никто даже не узнает.       Она ещё ничего не успела. Ни спасти, ни изменить, ни доказать. Не простить. Не забыть. Не стать лучше, чем её боялись видеть. Всё, что останется от неё — разодранный бинт в траве, оброненное имя в донесении. Несколько слов в протоколе: «Пропала. Предположительно убита.»       Отец, возможно, узнает. Хотя, скорее всего, ему всё равно. Он слишком давно смотрел на неё как на ошибку. И разве товарищи будут вспоминать? Возможно, на похоронах скажут нужные слова. Помолчат, перестанут, через месяц или два. Больше никого. Больше — ничего.       Сердце билось слишком быстро, виски жгло. Дыхание начало сбиваться, а в глазах темнело. Паника подступала, невидимая, липкая. Как будто земля под ней начала медленно рассыпаться, и она ничего не могла с этим сделать. Хотелось вжаться в землю, стать камнем, исчезнуть. Или заплакать. Закричать. Позвать на помощь — но голос в горле умер.       Она сжала зубы. Нет. Сейчас нельзя. Только не сейчас. Пусть этот убийца стоит за спиной, пусть он видит её слабость, пусть её пальцы предают её — но она хотя бы попробует закончить то, что начала. Хотя бы попытаться.       Она посчитала медленно до десяти, делая короткие вдохи, пытаясь прийти в себя. И как только дыхание выровнялось, она добавила каплю спиртовой настойки из корня сида, извлечённой из скромного флакона на шее. Получилось мутное, терпко пахнущее снадобье. Готовясь применить зелье на своих товарищей, она услышала еле уловимый всхлип.       Тело кричало. Каждая мышца, каждое волокно внутри неё вопило об одном: беги. Не поворачивайся. Не оглядывайся. Спасайся. Её инстинкты, натренированные годами выживания, дрались с разумом — звериные, первобытные, они требовали укрытия, защиты, расстояния между ней и тем, чьё присутствие ощущалось кожей, как обжигающий взгляд сквозь туман. Сердце колотилось с такой силой, будто хотело вырваться наружу. В лёгких не хватало воздуха. Пальцы онемели.       Кровь. Из глаз Учихи текли алые слёзы. Одна скользнула по щеке, вторая упала в мох. Он чуть пошатнулся, не удержав равновесие. Что-то обожгло внутри. Эта картина — безмолвная, горькая, одинокая — выдернула из глубин памяти голос, который она думала, давно забыла.       Голос матери. Тёплый, усталый, нежный.       «Если у тебя есть возможность — помогай людям, даже если они этого не просят. Особенно тогда. Это дар, и ты не имеешь права зарыть его в страх».       И сцена из её ночных кошмаров в следующий миг ударил, как удар током. Заново засасывая её в круговорот боли и отчаяния.

***

      Солнечный свет. Её сандалии шлёпают по пыльной тропинке. Она мчится домой, прижимая к груди исписанные свитки.       — Мама! Мама! — в голосе счастье, торжество. Она нашла! Она почти доработала технику! Специальную, под восстановление сосудов мозга и глаз, тонкую как шелк, деликатную, с направлением чакры в обход обычных каналов. Она работала! Она точно работала!       Она вылечит её. Её мама снова сможет вставать утром без боли. Снова будет смеяться, плести венки, готовить ее любимые данго на завтрак.       Она толкнула дверь.       — Мама?..       Тишина. Комната была погружена в полумрак. Шторы дрожали от сквозняка. В воздухе — странный, горький запах лекарств и чего-то ещё… холодного, застывшего. Ее мама лежала на боку, лицом к окну. Волосы распущены, как всегда. Только…       — Мама?       Она подошла слишком медленно. Свитки выпали из рук. А рука дрожала, пока мозг не мог понять, что черт возьми произошло с ее мамой. Она еле заставила дотронуться до её тела. Оно уже холодное.       Мир рушился не громко. Просто все — трещало внутри. Она негромко повторяла:       «Я успела… Я успела…» — будто это могло что-то изменить. Но она опоздала.

***

      И вот теперь, годы спустя, она снова сложила пальцы в печати. Руки дрожали, но взгляд был твёрдым.       — Не двигайтесь, — прошептала она, стараясь не задохнуться. — Это экспериментальная техника… Не уверена, что сработает.       Она не знала, кто он для мира — убийца, герой, призрак клана. Сейчас это не имело значения. Только человек с изломанным телом, на грани… точно как тогда — её мама.       Пальцы сложили печати:       — Шинкан сэйшин но дзюцу…       Тонкая, светлая чакра окутала ладони, пульсируя с осторожной решимостью. Она приложила их к вискам Учихи — бережно, как к фарфоровой кукле. Внутри сразу же раскрылось: сосуды были в критическом состоянии, как тонкие нити, натянутые до предела. Слепота подкрадывалась — хищно, медленно. Как буря за горизонтом. Воспаления. Перегрузка. Кровоизлияние. Не от сражения — от того, что сжигал себя изнутри, день за днём. Как будто не хотел дожить до будущего. Будто намеренно убивал сам себя.       Она отозвала технику, не дав чакре истощить её полностью. Губы побелели от напряжения. Веки дрогнули. Но она не отступила. Она должна была успеть хотя бы однажды. Хотя бы сейчас.       Она опустилась рядом — медленно, с натужной осторожностью, будто боялась спугнуть тишину между ними. Вытащила из бокового кармана свитка туго свернутый моток бинтов. Рядом — маленький, запаянный сосуд со снадобьем цвета старой меди. Руки дрожали — от чакрового истощения, от напряжения, от страха. Но движения были точными. Она выдавила каплю лекарства на кусок марли, и, чуть сжав пальцы, склонилась к нему. Ладонь затаилась у его виска — кожа там была горячей, будто воспалённой изнутри. Он вздрогнул — лёгкое, почти невидимое движение бровей. Но не отпрянул.       — Простите, — шепнула она, пытаясь не причинить ему боль. — Это будет немного жечь.       Она промокнула виски, затем аккуратно провела линию вдоль дуги бровей. Снадобье было собственным изобретением — на основе вытяжки из листьев лунного мака и измельчённого зизифуса. Оно успокаивало, снимало воспаления, слегка притупляло нервную активность, позволяя сосудам «отдохнуть».       Она склонилась ближе, чуть прищурилась, осматривая зрачки. Его глаза были изранены — даже не физически, а энергетически. Как будто каждое применение шарингана оставляло ожог на самой душе.       — Слишком долго вы игнорировали боль… — пробормотала она себе под нос, с укором, но без осуждения.       Он не двигался. Смотрел. И видел.       Впервые за столько дней — а может, недель — он видел ясно. Пелена боли, будто мутная вуаль, спала с его зрачков. Он различал каждую деталь: ссадину у неё под подбородком, тонкую жилку, пульсирующую на шее, грязную царапину на щеке, которую она не успела обработать. Ресницы, чуть слипшиеся от пота. А ещё — неровный узел на поясе, завязанный, как попало, будто в спешке.       Она не была похожа на Изуми. Ни внешне, ни голосом, ни тем, как держала себя. Но в груди что-то сжалось — резко, болезненно. Что-то давно забытое, теплое. То, чего он не позволял себе чувствовать.       Почему я остался? Он не знал, не мог сам себе объяснить. Он ведь видел её спину. Видел, как она не дрожала. Как, не зная, кто стоит за ней, — просто встала между ним и смертью, прикрывая своих товарищей. Как отвернулась, обнажив слабое место. Словно… доверяла. Или приняла свою участь. А потом — не убежала.       Почему он не убил её? Почему не исчез, как всегда делал? Может, потому что устал быть призраком. Может, потому что в её взгляде не было страха — был вызов. Или потому что, когда она сложила руки в печати, он впервые с детства почувствовал руки, которые не разрушают, а лечат. Касаются не как куклы для применения дзюцу, а как к человеку. Осторожно. Трепетно.       Она прикладывала бинты, меняла повязку, не торопилась. Тишина между ними больше не давила — она будто заворачивала их в кокон. В безопасную паузу между мирами.       — Вы так убьёте себя, Учиха-сан, — проговорила она устало, выпрямляясь. — Но, думаю, весь мир шиноби только обрадует эта новость.       Голос был хрипловатым. Уставшим. Не обвиняющим — разочарованным. Он хотел что-то сказать. Не смог. Он не ответил. Не мог. Только смотрел, как она медленно разворачивается и уходит, оставляя после себя лёгкий запах трав, пота и крови, смешанный с чем-то ещё — человеческим, тёплым, живым.       Шаг. Другой. Она пошатывалась, будто чакра вот-вот иссякнет совсем. Но не падала. Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не скрылся за покосившимися стволами. Тишина снова накрыла лес — густая, вязкая. Но теперь она не успокаивала. Она звенела. Глухо.       «Зачем ты осталась? Почему ты вообще… помогла мне?»       Он поднял руку, коснулся повязки, которую она наложила. Остаточное тепло ещё держалось в бинтах. Он вздохнул — медленно, почти с болью. И впервые за долгое время не чувствовал холода. Внутреннего.       — Ну и сцена, — хмыкнул Кисаме, отряхивая плечо. — Почти расплакался, честно говоря. Итачи не обернулся. Глаза были направлены в ту сторону, где скрылась девушка. Как будто он ещё не понимал: хотел бы он, чтобы она вернулась.       — Вы позволили ей уйти? — в голосе акулы прозвучало удивление. — Прямо не узнаю вас, Итачи-сан…— Молчание. Кисаме щёлкнул суставами — Она просто напомнила вам, что у вас ещё есть сердце?       — Нет, — ответил Итачи, устало. — Напомнила, что у кого-то оно ещё есть.       И с этими словами он шагнул в сторону, в глубь леса, туда, где начиналась его тень. Кисаме фыркнул и пошёл следом. Позади остался бинт, соскользнувший в мох. Пахнущий лунным маком и надеждой.