delectus

delectus с лат. выбор

***

      Выбор — это то, что не отпускает. Даже если молчишь, даже если делаешь вид, что ничего не произошло, внутри всё равно идёт спор. Иногда он тише дождя, иногда громче крика. Но он всегда там. И чем дольше скрываешь свои решения, тем труднее становится дышать.       Акира знала это слишком хорошо. С того самого момента, как впервые столкнулась с Учихой Итачи, её мысли потеряли покой. Она могла убедить кого угодно, что то было случайностью. Но себя — никогда. Вторая встреча у озера окончательно выбила почву из-под ног. Враг номер один для Конохи, человек, которого ненавидела вся деревня. И она — шиноби, которой следовало поднять оружие, — стояла перед ним без меча в руках.       Цунаде ждала отчёта. Листы, где всё должно быть ясно: дата, место, причина смерти, найденные улики. Но как в этих строках признаться, что она дважды пересекалась с тем, кого нужно убить любой ценой? Как объяснить, что не сражалась с ним, а только говорила? Каждое её молчание, каждое слово становилось выбором. Самым трудным было не то, что скажет Хокаге. Самым трудным было то, что шептала её собственная совесть.       — Акира-тян? — обеспокоенный голос Шизуне вырвал её из мыслей.       — Я… занималась отчётом, — быстро ответила девушка, показывая на стопку бумаг. — И проверяю готовность шиноби к миссиям.       — Понятно, — кивнула Шизуне, но взгляд её был слишком внимательным. — Слушай, ты в порядке?       — Да, — коротко отрезала Акира.       — Просто ты в последнее время сама не своя. Где-то витаешь, не слышишь, будто с тобой что-то случилось. Может, тебе нужен отдых?       Отдых. Слово, которое всегда звучало чужим. В её жизни его никогда не было. Сколько себя помнила, Акира только спасала, помогала, была полезной деревне. Отдыхать… это, наверное, было дозволено лишь после смерти.       — Кстати, — продолжала Шизуне, задумчиво поправляя свиток в руках. — Ты не виделась с Цунаде-самой?       Акира резко оторвалась от бумаг, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Сердце пропустило несколько ударов, а потом с силой ударило в грудь, будто напоминая о её вине. В голове мелькнула паническая мысль: Она что-то знает?       Пальцы непроизвольно сжались, и тонкие края бумаги дрогнули. В горле пересохло, а дыхание стало коротким и неровным, словно она только что пробежала дистанцию. Внутри всё сжалось от ужаса — не перед Хокаге, а перед правдой, которая могла вырваться наружу в любую секунду.       — Эм… я… — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нет… пока не виделась.       Слишком поспешно. Слишком резкий ответ.       Шизуне чуть прищурилась, но ничего не сказала. Акира почувствовала, как по спине скользнула тонкая струйка холода. Она не могла понять, то ли её действительно заподозрили, то ли это игра её воображения. Но одно было ясно — каждое слово теперь было похоже на шаг по натянутому канату, где одно неверное движение грозило падением.       — Ладно, она хотела поручить тебе какую-то миссию, — ответила помощница Пятой, с нежностью гладя своего поросенка. — Как закончишь — найди её, — строго произнесла Шизуне, и покинула кабинет.       Как только за Шизуне закрылась дверь, тишина обрушилась на кабинет тяжёлым грузом. Шум крови в ушах заглушал всё вокруг, даже собственное дыхание. Акира уставилась в бумаги, но буквы расплывались перед глазами, будто чернила плавились и превращались в темные капли, стекающие с края стола.

«Я соврала…»

      Слово за словом мысли отравляли её сознание.

«Она почувствовала… Она всё поймёт…»

      И тут раздался резкий звук.       Акира вздрогнула и резко подняла голову. На подоконник, расправив крылья, опустился ворон. Его блестящие чёрные глаза будто впились в неё, высвечивая все её тайны. Он тихо каркнул, и от этого звука у неё подкосились ноги.       Сердце заколотилось, удар за ударом, быстрее, чем могла выдержать её грудь. Воздух стал вязким, тяжёлым, как будто сама комната решила сомкнуться над ней. Пальцы задрожали, она уронила перо, и оно с глухим звуком упало на бумаги.       — Нет, нет, это совпадение… это просто птица… просто птица… — повторяла она мысленно, но каждый взмах крыла казался предвестником беды.       Грудь сжала паника, дыхание сбилось — короткие, резкие вдохи, будто лёгкие отказывались повиноваться. Голова закружилась, мир поплыл перед глазами. Акира схватилась за край стола, пытаясь удержаться, но пальцы словно не слушались её.       Ворон снова каркнул. Глухо, протяжно, так, что звук отозвался эхом внутри её груди. Акира судорожно закрыла глаза, пытаясь заглушить и его, и собственные мысли, но перед внутренним взором вновь вспыхнули алые узоры шарингана.       Она не знала, сколько так простояла — секунду или вечность. Лишь собственное дыхание, переходящее в прерывистый хрип, и ощущение, что стены кабинета давят всё сильнее, пока её не раздавят окончательно.       Колени предательски дрогнули, и Акира тяжело опустилась на пол, прижав ладони к груди, будто так могла остановить безумный ритм сердца. Воздух рвался в горло резкими толчками, но его всё равно не хватало — лёгкие будто заливало холодной водой.       — Хватит… хватит… — прошептала она, но собственный голос казался чужим и далеким.       Тело сотрясала дрожь. Ей казалось, что ворон всё ближе и ближе, что его чёрные глаза расширяются и превращаются в спирали шарингана. Она зажмурилась, но стало только хуже: в темноте за веками проступили алые глаза, слишком знакомые, слишком живые.

«Он здесь. Он всегда здесь.»

      В груди раздался резкий, болезненный укол. Паника взорвалась, и на миг Акира подумала, что сердце остановилось окончательно. Она схватилась за волосы, пригнула голову к коленям, словно ребёнок, и пыталась хоть как-то удержаться в этой реальности.       Мир начал возвращаться кусками — сперва холод каменного пола под ладонями, потом тихий шорох крыла. Она резко подняла голову. Подоконник был пуст. Ворона уже не было.       Тишина снова легла на кабинет, но теперь в ней звенело что-то иное — собственный страх. Акира долго сидела на полу, вцепившись пальцами в ткань одежды. Горло сжало так, что слова застревали внутри, и она смогла лишь слабо выдохнуть:       — Даже если тебя нет рядом… ты всё равно продолжаешь меня ломать.       Она поднялась, шатаясь, опираясь о стол, и с трудом заставила себя выровнять дыхание. Но в глубине души знала: этот ворон не был случайностью. Как и сам Итачи.       Итачи сидел напротив Кисаме в каком-то глухом, богом забытом заведении. Изредка на них поглядывала юная официантка, которая все же опасаясь двух взрослых мужчин, стояла вдалеке от них.       — Вы все достали, Итачи-сан, — почти шепотом сказал мечник. — Удивительно как вы вновь и вновь возвращаетесь в Конюху, — уголки губ Кисаме чуть дрогнули в полуулыбке. — Словно вас держит там нечто большее, чем миссия.       Итачи долго молчал. Его взгляд был устремлён в чашку с остывающим чаем, словно в мутной воде он пытался разглядеть ответы.       — Каждый человек, — наконец произнёс он тихо, — возвращается туда, где оставил часть себя. Даже если понимает, что это место больше не принадлежит ему. Кисаме слегка наклонил голову, блеснув зубами:       — А если эта часть — лишь боль? Выходит, вы нарочно ищете страдания?       — Боль — это напоминание, — отозвался Учиха, не поднимая глаз. — Пока она жива во мне, я помню, кто я и зачем выбрал этот путь.       — Хм, — Кисаме лениво откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Знаете, я всегда думал, что вы самый спокойный и безразличный человек на свете. Но иногда мне кажется, что под вашей тишиной скрывается куда больше ярости, чем в любом из нас.       На этот раз Итачи всё же взглянул на него. Его взгляд был глубоким и спокойным, но в глубине зрачков действительно мерцал огонь, который нельзя было потушить.       — Возможно, — сказал он. — Но ярость не ведёт. Она лишь разрушает. Я же иду туда, где нужно разрушение, чтобы родилось что-то новое. Кисаме усмехнулся, поднял чашку и пригубил воду.       — Никогда не пойму вас, Итачи-сан. Но, пожалуй, именно это и делает вас достойным напарником.       Итачи не ответил. Лишь позволил ворону снаружи сесть на подоконник заведения. Его алые глаза мелькнули в тени, и снова — тишина. Тишина не давила, она была спокойной и умиротворенной. Тишина, в которой хочется раствориться, забыться на секунду, и быть никем.       — Пора, — коротко проинформировал Учиха.       Очередная миссия, очередные бессмысленные жертвы и бой. Кисаме получал удовольствие с каждой битвы, будто очередной уровень в его собственной игре, где он пытается до финального противника, который окажется сильнее его. Итачи все это было чуждо, лишняя трата нервов и времени, коих у него осталось совсем чуть-чуть.       Мечник был чуть напряжен, глядя на двух шиноби из Сунагакуре. Итачи сразу же присел на небольшом камне, без интереса глядя, за сколько ударов на этот раз Итачи прикончит. Ни один шиноби еще не выдерживал больше десяти ударов, и каждый раз Кисаме огорченно протирал Самехаду.       — И все же, Итачи-сан, вы зачастили с визитом в Коноху, — сказал Кисаме, приближаясь к нему. — Боюсь спросить, кто же вас ждет там.       — Смерть, — коротко ответил Итачи.       Сумерки ложились на землю, как тонкая ткань, окрашивая всё вокруг в багряно-фиолетовые тона. Деревья вытягивались чёрными силуэтами, словно стражи на границе двух миров — жизни и того, что следует за ней. Воздух густел, пропитываясь сыростью и тишиной, а последние лучи солнца медленно угасали, уступая место тьме.       В такие минуты мир казался честным: он больше не скрывал, что всё живое однажды умрёт. Как трава, что засыхает под первым холодным ветром, как свет, уходящий за горизонт. Смерть была не врагом, а законом — и Итачи знал это лучше других.       Он стоял на границе Конохи, в тени густого леса. В руках — свиток с добытой информацией. Несколько коротких жестов, и ворон унёс его к назначенному месту, где союзники в деревне должны будут перехватить послание. Всё сделано. Всё завершено. Он уже собирался уйти, раствориться в ночи, как всегда. Но мысль пронзила его неожиданно — чужая, навязчивая.

«Она...»

      Её лицо возникло так ясно, будто она стояла рядом: зелёные глаза, упрямый взгляд, от которого он старался отвести свой. Зачем он позволил себе вспомнить её? Она не имела к нему никакого отношения. Она была лишь куноичи из деревни, которую он должен был ненавидеть. Но почему тогда именно её образ всплыл первым в его сознании — на этой границе между светом и тьмой?       Итачи прикрыл глаза, на миг задержав дыхание. Это было опасно. Мысли — самые коварные из всех врагов. Он сделал короткий знак, и один из воронов, сидевших неподалёку, взмыл в воздух.       — Следи за ней, — едва слышно произнёс Учиха.       Птица исчезла в темноте, а Итачи вновь остался один — лишь с сумерками и их напоминанием о том, что смерть всегда рядом.       Собственная квартира казалась чужой, будто не в этих стенах она провела большую часть своей жизни. Каждая вещь выглядела отстранённо, как будто принадлежала кому-то другому. В углу тихо тикали часы, но это равномерное мерцание времени только усиливало гул тревоги внутри.       Акира устало опустилась на небольшой диван. Её руки, чуть дрожащие, стиснули колени, и она уставилась на светящиеся окна деревни. Снаружи жизнь кипела: смех, разговоры, запах жареной рыбы, разносящийся с улицы. А внутри — глухая тишина, которую нарушал только собственный сбивчивый вдох.       Она вздрогнула, когда в полуоткрытое окно легко скользнула тень. На подоконник опустился ворон. Его чёрные глаза впились в неё, как ножи. Акира рывком поднялась на ноги, сердце стучало где-то в горле. С самого утра этот чёртов ворон следил за ней. Взгляд — осознанный, слишком живой для обычной птицы.       — Итачи Учиха… твою мать… — сорвалось с её губ, и голос дрогнул на грани истерики. — Какого чёрта ты везде мерещишься мне?!       Она с силой захлопнула окно, пальцы до боли сжали деревянную раму, будто сама эта жесткость могла отсечь от неё всё, что связано с Учихой. Ворон исчез в темноте, но ощущение его взгляда осталось, будто отпечаток на коже. Акира медленно опустилась обратно на диван, сжимая виски ладонями.       — Отдых, — выдохнула она. — Срочно. Мне нужен отдых…       Но глубоко внутри она знала: дело было не в усталости. Дело было в том, что её мысли уже больше не принадлежали только ей. кира вышла за ворота, не подумав о том, куда именно идёт. Ночь распласталась тяжёлой серебристой тканью над деревней, и даже шумный вечерный ветер казался здесь приглушённым, как будто сам мир решил прислушаться к её дыханию. Каменные ворота за её спиной скрипнули и захлопнулись где-то далеко — и с каждой отдаляющейся звуком она чувствовала, как давление внутри меняется: где-то уходит безопасный шум людей, где-то нарастает пустота леса.       Тропинка вела вглубь, между стволов пробивались лунные лучи, рисуя на мшистом ковре причудливые узоры. Хруст ветвей под ногами звучал громче, чем обычно — каждый звук обнажал её нервное состояние. Воздух был сладковато-холоден, пахнул хвойной смолой и влажной землёй; где-то далеко журчал ручей, как будто напоминал о течении времени, которое неумолимо уносит всё живое.       Она остановилась на небольшой поляне и подняла лицо к луне. Она казалась сегодня особенно бледной, как зеркало, в котором можно было увидеть не только отражение, но и собственную убогость. Акира позволила себе глубоко вдохнуть — и в этом вдохе проскользнуло знание: за ней смотрят. Не глазами человека на тропе, не случайным отражением в кромке воды, а чем-то более холодным и внимательным, что вчитывается в её мысли так же легко, как в страницу книги.       Первой пришла мысль о случайности — вороны, ночные стражи, могущие остановиться где угодно. Второй — совпадение. Но когда тишина вокруг стала настолько ощутимой, что казалось можно услышать биение собственного сердца, сомнение исчезло.       — Первый и второй раз можно было бы списать на случайность, — тихо сказала она в пустоту, не оборачиваясь. Голос её был ровен, но внутри всё напряглось. — А в третий раз?       Она не оборачивалась, но слова вырывались наружу, будто требовали ответа не от ветра, а от того, кто сидел в тени.       — Вы преследуете меня, Итачи-сан? — спросила она, и последние слова застряли в ночи как разрезанный шнур.       Ответ пришёл не сразу. Лишь лёгкий шорох — перо, коснувшееся листа, словно маленькое напоминание о чьём-то присутствии. Потом, из глубины тёмных елей, едва слышно, почти невесомо:       — Я не преследую, — прозвучал его голос, спокойный и тихий, как сам сумрак. — Я наблюдаю.       Эти слова упали на неё, как холодный дождь: не угроза, не утешение, а простое фактическое утверждение. Акира почувствовала, как по коже пробежала дрожь. Она так и стояла — лицом к луне, не зная, повернуться ли и увидеть ту фигуру в тени, которая казалась одновременно чужой и пугающе близкой.       Выбора никогда и не существовала, что она, как ирьенин, могла сделать великому наследнику клана Учиха? Она лишь истерично засмеялась над глупой шуткой судьбы. У Итачи Учихи было ровно два шанса прикончить её, воспользуется ли он третьим, чтобы взять еще один грех на душу?       — Так и что же вы узнали, Итачи-сан? — поворачиваясь к гостю, спросила девушка. — Много ли?       Ответа не последовало, Итачи лениво рассматривал девушку, отмечая про себя тяжелые, темные синяки пол глазами. Казалось, что яркий свет, в ее зеленых глазах, потух. Он чувствовал мелкую дрожь, что так крепко обнимали девушку, но она не поддавала виду, с вызовом глядя прямо в его ониксовые глаза.       Итачи чуть прищурился, и в этот миг тьма в глазах словно ожила собственной жизнью. Картинка расплылась, луна дрогнула, раздвоившись в небе. Он резко втянул воздух сквозь зубы, прижимая ладонь к глазам. Острая боль прошила голову, как тысяча игл, и колени едва не подкосились.       Акира не раздумывала. В одно мгновение оказалась рядом, её движение было точным и быстрым, как у ирьенина на поле боя. Она коснулась его плеча, другой рукой осторожно отодвинула его ладонь от лица. Итачи ощутил, как близко она стоит — её дыхание касалось его кожи, а лёгкий, свежий аромат трав, словно только что собранных с рассветной росы, пробился сквозь жгучую боль.       На секунду стало странно тихо. Демоны под кожей, которые вечно шептали ему о крови и грехах, стихли, будто отступили, позволив этому мгновению вытеснить их.       Акира сосредоточилась, её пальцы мягко коснулись висков, и знакомое свечение её техники зажглось тонкой линией. Тепло разлилось по его голове, вытесняя остроту боли. Зрение постепенно стабилизировалось, чернота отступала, и он смог вновь различать её лицо. Но вместе с облегчением внутри поднялось другое — опасное, ненужное чувство, от которого он привык убегать.       — Вы… — её голос дрогнул, но она не отвела взгляда. — Вам нельзя так. Если будете надрываться, это…       — Я знаю, — прервал он тихо, чуть хрипло. На секунду замолчал, глядя на неё так пристально, будто хотел вырезать её образ в собственной памяти. — Сделка.       Акира удивлённо моргнула.       — Какая ещё сделка?       — Ты поможешь мне, — голос Итачи стал ниже, в нём не было приказа, только твёрдость. — Дашь мне ещё полгода. Достаточно, чтобы закончить то, что я начал. Взамен — я буду рассказывать тебе всё. Всё, что касается Акацуки. Но только тебе. Между нами. Никто другой не должен знать.       Её глаза расширились — гнев и растерянность перемешались с искрами недоверия.       — Вы с ума сошли?! — она резко убрала руки. — Думаете, я соглашусь на такое?! Вы — враг Конохи! Враг! И ещё смеете говорить, будто у меня есть выбор! Откуда мне знать, что вы говорите правду?! — в истерике, спрашивала девушка.       Он сделал шаг вперёд. Она отступила — но всего на полшага, потому что за спиной она почувствовала крепкий ствол дерева. Его тень накрыла её, и теперь их разделяли лишь сантиметры.       Она чувствовала его дыхание — оно было тёплым, чуть сбивчивым после боли. Видела, как напряжены его губы, как дрогнул уголок рта. Сердце бешено колотилось, требуя ответить: да или нет. Но слова застряли в горле.       Между ними повисло напряжение, густое и опасное, словно одна искра могла поджечь всё. Акира поймала себя на том, что её пальцы сжались в кулаки, лишь бы не коснуться его снова.       Итачи наклонился чуть ближе — настолько, что она могла различить холодный блеск в его глазах и почувствовать, как воздух между ними дрожит. Она готовилась выбраться из его плена, правда пыталась, но его силуэт растворился в стае воронов, крылья взметнулись к луне.       Она осталась одна на поляне, глядя в пустоту, где ещё секунду назад стоял он. И впервые за долгие годы Итачи Учиха сбежал. Не от врагов. От самого себя.       Выбор — самое тяжёлое бремя для человека. Иногда он кажется простым, словно всего лишь шаг в сторону, но именно этот шаг определяет, кем ты станешь завтра. Можно закрыть глаза и уйти, можно остаться и бороться, можно предать или хранить верность — в любом случае, ты платишь цену. Никто не говорит, что выбор правильный, никто не обещает, что он принесёт покой. Он лишь вырезает трещины на душе, делая их глубже с каждым разом.       И Акира впервые не знала, что какой выбор принесет пользу для Конохи.