Часть 1. Начала театра

Мне было пять, когда я впервые поняла, что мир способен ломать. День рождения. В доме пахло свежей выпечкой и цветами. Окна были распахнуты, и солнечные зайчики танцевали на стенах, отражаясь от серебристой упаковки подарков. Мама смеялась, ее голос был звонким, как колокольчик: — С Днём рождения, моя милая Сакура! Я стояла в новом платье с розовыми лентами, завязанными в волосы. Маленькая, хрупкая, уверенная, что заслуживаю всей любви мира. — Спасибо, мама! А какой у меня будет подарок? — спросила я с сияющей улыбкой, не подозревая, как жестоко этот день оставит след в моей душе. Отец подошёл, его тень легла на пол, голос был мягким: — Ты же мечтала, помнишь? Мы дарим тебе представление о свободе. Твой первый подарок — это воздушные шары. Меня вывели во двор, где стоял человек в костюме, держащий связку гелиевых шаров. Я была в восторге — пока не поняла, что подарок не мой. Это было шоу для гостей. Мне протянули один-единственный шарик. Красный. Остальные улетели в небо. Я не понимала. Почему не мне все? Почему другие дети смеются, а внутри у меня холодеет? Почему мама, заметив мои слёзы, прошипела сквозь зубы: — Не порть праздник. Улыбнись. Все смотрят. И тогда я улыбнулась. Через боль, через сжатое горло, в которое не проходил воздух. Позже, когда праздник закончился и на дворе уже темнело, я осталась одна во дворе. Красный шарик всё ещё был в руке. Я хотела отпустить его — как других. Хотела быть частью этой радости, но рука дрожала. Я посмотрела вверх, на небо, и вдруг поняла: я не взлечу. Именно в этот момент ко мне подошла Карин. Рядом с ней были ещё две девочки. Я их не звала. — Посмотрите на неё. Лоб как у инопланетянина. Ужас, — сказала Карин. — Она правда думает, что красивая? — засмеялась вторая. Я не знала, что сказать. Стояла, будто парализованная. Сжала шарик в руке, как будто он мог защитить меня. — У тебя даже подарка нормального нет. Родители, похоже, тоже думают, что ты не заслуживаешь. Вот и дали тебе один шарик. Один! Как нищей. Смех. Злой, режущий. Кто-то толкнул меня. Я упала в грязь, платье испачкалось, шарик вырвался из руки и улетел. Я закричала. Не потому что он был важен — потому что я осталась без всего. Даже иллюзии. Плакала долго. А потом услышала голоса родителей. — Не драматизируй, Мебуки, — устало говорил отец. — Её просто дразнят. Привыкнет. У всех было такое детство. — Конечно. У всех. Только я, знаешь ли, не помню, чтобы меня называли уродкой на моём дне рождения, — огрызнулась мама. — Она такая чувствительная. Всё воспринимает всерьёз. Как будто не наша дочь. — Может, не стоило ей лоб открывать так? — пробормотал отец. — Он правда… ну, необычный. И снова смех. Их голоса уносились с ветром, как шарик — туда, где меня не было. Я вошла в дом, не сказав ни слова. И запомнила навсегда: я — уродливая. Я — неудобная. Я — причина неловких разговоров между родителями. Я — ошибка, о которой жалеют. Той же ночью я смотрела в зеркало. Пальцы коснулись лба. Он был просто частью меня. Но теперь — это был позор. Я не могла убрать его. Я могла только спрятать. Так родилась маска. Сначала — робкая, неуверенная. Просто улыбка в ответ на мамину усталость. Потом — щит. От всего. От насмешек в школе. От преподавателей, которые хвалили других, но смотрели сквозь меня. От отца, который всё чаще молчал, и от матери, которая всё чаще смотрела с разочарованием. Я научилась быть «удобной». Слушаться. Улыбаться. Скрывать, что ночами бью кулаком в подушку, чтобы не закричать. Прошли годы. Я поступила в университет. На психолога. Это иронично. Понимать других, когда сама разучилась чувствовать. Мне было восемнадцать, когда всё рухнуло окончательно. Вечер. За стеной — крики. Мама металась по дому, словно зверь в клетке. — Я больше не могу, Кизаши! Она не живёт, она гниёт здесь! С этими своими речами: «Я не хочу замуж», «Я никому не верю», «Оставьте меня в покое»… Сколько можно?! — Она взрослая. Может, ей нужно пространство, — пробормотал отец. — Пространство?! Тогда пусть живёт одна! Мне не нужна дочь, которая стыдится нас, которая не способна любить, которая превращается в ледяную куклу! Пусть съезжает! — Хорошо… — голос отца был едва слышен. Тогда я вошла. Всё слышала. — Сакура… — начала мама, но я подняла руку. — Не надо слов. Всё ясно. Документы я подпишу. Уеду. Вы получите то, чего хотели. Отец отвёл глаза. Мама только усмехнулась. — Может, хоть на новом месте ты станешь нормальной. А не этой… Лобастой куклой. Я не ответила. Улыбнулась. Не живой улыбкой — той самой. Маской. Переезд был тихим. Ассистент отца передала ключи, банковскую карту, адрес. Всё без слов. Как будто я — не человек, а неудачный проект, который закрыли. В пустой квартире было слишком много воздуха. Я села на пол среди коробок. Сняла туфли. Закрыла лицо ладонями. Долго сидела в тишине, пока не пришло облегчение. Не потому что стало легче. А потому что всё стало понятно. Это — моя жизнь. Мой путь. Моя боль. И моя маска. Я надела её снова. Она плотно прилегала к лицу. Как вторая кожа. Я — Сакура. И я знаю, как притворяться, что всё хорошо.

***

Факультет психологии никогда не был моей мечтой. Он стал компромиссом — выбором не от желания, а от необходимости. Туда, где можно было изучать боль, не открывая свою. Туда, где люди прятались, а не лечились. Я учусь уже второй курс. За это время я успела убедиться, что моя представления о профессии — лишь наивный силуэт, блеклый контур того, что на самом деле означало быть частью чужой психики. Психолог — это не тот, кто лечит. Это тот, кто слушает, впитывает, пропускает сквозь себя — и если не научился защищаться, рушится первым. А я и без того давно была сломана. Каждое утро начиналось одинаково. Без лишних слов, без пауз. Чёрное пальто, высокий воротник, собранные в гладкий пучок волосы. Внешне — идеальна. Внутри — стерильна, пустая, защищённая от любого вторжения. Группа не принимала меня. Не враждебно, нет. Просто — не принимала. Моё присутствие было тенью: тихой, чуждой, ненужной. Ино, как всегда, громко рассказывала о своей практике в клинике, её голос наполнял аудиторию фальшивой уверенностью. Чоуджи снова жевал что-то на последней парте, а Сай рисовал карикатуры на преподавателей и пересылал их в общий чат, куда я, разумеется, не была добавлена. — Слишком правильная, — шептались за спиной. — Слишком сдержанная. — Наверное, зазналась. Или просто странная. Я слышала. Всегда слышала. Но научилась не реагировать. Однажды — во втором семестре — я попыталась начать разговор с девочкой с соседней парты. Та ответила вежливо, но быстро отвела глаза. После этого я больше не пыталась. Иногда я думала, что разговариваю только с книгами. И с собой — мысленно, когда всё внутри было слишком шумно, чтобы сохранять молчание. Сессию второго курса начинали с групповых кейсов. Преподаватель, пожилой, уставший мужчина с тяжёлым взглядом, медленно проходился по списку, распределяя пары. — Харуна и Учиха. Вы вместе. Это заставила меня поднять голову. Впервые за пару дней. Имя прозвучало как камень, брошенный в воду. Саске Учиха. Молчаливый новенький, переведённый с юридического. Никто не знал, почему он ушёл. Говорили разное: кто-то шептал о скандале, кто-то — о смерти в семье. Сам Саске не говорил ни слова. Он сидел в углу, возле окна, вечно в чёрной одежде. Отстранённый, с непроницаемым лицом и усталым взглядом. Он не смеялся, не улыбался. Даже когда группа обсуждала самые абсурдные ситуации, он сохранял холодное молчание. Иногда это пугало. Иногда — притягивало. Он повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. Ни удивления, ни раздражения. Только тихое, тяжёлое узнавание. Словно мы давно знали друг друга, но забыли, откуда. — Ладно, — сказал он тихо. И отвернулся к окну. Это был не вопрос и не отказ. Это было соглашение. Без эмоций. Без интереса. Но — без отторжения. Я не знала, как буду работать с ним. И, если быть честной, боялась этого. Не потому что он пугал — а потому что чувствовала, что он видит. Слишком ясно. Словно его молчание резонировало с моим собственным. Словно он знал, что скрывается за моей улыбкой. Наша совместная работа должна была начаться через день. Анализ поведения пациента, создание теоретической карты, устная защита. Параллельно — наблюдение друг за другом. Именно это требовалось: оценка напарника как потенциального психолога. Наблюдение. Я чувствовала, что это будет не просто задачей. Это будет испытанием. Потому что впервые за долгое время, возможно, кто-то посмотрит в меня — по-настоящему. И в этом было страшно. И странно… немного живо.