Часть 6. Первые...

Возвращались они под нависшим свинцовым небом. Воздух, еще недавно свежий, стал тяжелым, влажным, пахнущим грозой. Первые редкие, но крупные капли дождя застучали по старым листьям тополей и крышам домов, когда они подходили к калитке дома Саске. К моменту, как они переступили порог прихожей, за окнами уже хлестал настоящий ливень. Вода стекала потоками по стеклам, превращая мир за окном в размытое, серо-зеленое полотно. Гул дождя заполнил дом, заглушая тиканье старых часов в гостиной, создавая ощущение изолированности, кокона, внутри которого бурлили невысказанные эмоции. В гостиной было полутемно. Саске щелкнул выключателем – загорелась старая лампа под абажуром из цветного стекла, отбрасывая на стены причудливые, дрожащие тени. Свет был теплым, но не рассеивал мрачной атмосферы, навеянной непогодой и тяжестью их разговора у пруда. Сакура стояла, стряхивая капли дождя с рукавов кардигана, ее взгляд блуждал по знакомым уже стенам, но не видел их. Она видела холодные глаза отца, бросающего ключи. Слышала его голос, полный отвращения. Чувствовала леденящий стыд и боль абсолютного отвержения. – Ты промокла, – голос Саске вывел ее из оцепенения. Он стоял рядом, держа в руках большое, грубое полотенце, явно хозяйственное. – Вот. Вытрись. Я поставлю чайник. Она машинально взяла полотенце. Ткань была жесткой, колючей, но реальной. Она прижала ее к лицу, вдыхая запах свежести и чего-то еще – старого дерева? Пыли? *Его* запах? Она терла волосы, лицо, шею, движения резкие, почти болезненные, пытаясь стереть не только воду, но и навязчивые образы прошлого. Улыбка-маска не появилась. Лицо было напряженным, как будто высеченным из мрамора, но глаза… глаза были огромными, изумрудными озерами, в которых копилась буря. Она сбросила кардиган, оставшись в простой футболке и джинсах. Холод из промокшей ткани сменился внутренним ознобом. Она подошла к окну, глядя, как потоки воды смывают мир. За ее спиной раздались звуки с кухни: лязг чайника, стук кружек. Обыденные звуки в необыденно тяжелой тишине. – Чай, – сказал он, поставив перед ней на низкий столик большую керамическую кружку. Пар поднимался густыми клубами. Аромат ромашки и мяты смешался с запахом дождя и старого дома. Он сел напротив, в свое кресло, но не откинулся. Сидел прямо, руки на коленях, наблюдая за ней. Не как объект исследования. Как человека на грани. Сакура обхватила горячую кружку ладонями, пытаясь согреть ледяные пальцы. Тепло обожгло кожу, но не проникло внутрь. Она смотрела на пар, поднимающийся над темной жидкостью. Тишина давила, но слова рвались наружу, подгоняемые грохотом грома и накопившейся болью. – Они… дали дом, – начала она, голос был хриплым, чужим. Она не смотрела на него, уставившись в пар над чаем. – Маленький, старый домик на самой окраине. Тот, что им принадлежал и годами пустовал. Не милость. Не поддержка. Это был… откуп. Плата за мое исчезновение. Жест, чтобы больше не видеть меня. Не видеть мой «слишком большой лоб», который мать считала уродливым. Не видеть мою «странную», «ненормальную» натуру, которая не вписывалась в их безупречную картинку. – Голос ее срывался, но она продолжала, слова лились как поток грязи и боли, которые она годами сдерживала. – Ключи швырнули на стол передо мной. «Живи там. Чтобы мы тебя не видели. Ты – позор. Урод. И ведешь себя как ненормальная. Нам стыдно за тебя». Больше ничего. Ни денег. Ни помощи. Ни слова «береги себя». Просто… изгнание подальше от их идеальных глаз. – Она сжала кружку так, что пальцы побелели. – И я жила там. Одна. В пустых, холодных комнатах. Как проказа. Работала официанткой, потом в колл-центре ночами… чтобы купить еду, оплатить свет, эту самую воду. Чтобы выжить. На их «милость» нельзя было рассчитывать. Это был билет в небытие. Они… они ненавидели меня, Саске. Не просто не принимали. Ненавидели. За то, что я – это я. За мое лицо. За мои мысли. За то, что осмелилась существовать не так, как им нужно. – Слезы, наконец, прорвали плотину. Они не текли ручьями, а вырывались резкими, прерывистыми рыданиями, сотрясавшими ее хрупкие плечи. Она отвернулась к окну, пытаясь скрыть лицо, но ее спина, сгорбленная под тяжестью стыда, боли и унижения, говорила громче любых слов. – Я… я старалась! Училась на отлично! Работала до изнеможения! Но им… им было все равно! Они просто стерли меня! Как ошибку! Их дом… этот домик… он не был тюрьмой. Он был склепом. Местом, куда сбросили ненужный хлам. Где каждый скрип половиц напоминал, что я – отверженная. Что мое существование – пятно, которое нужно было спрятать подальше! И когда я сняла свою комнату… когда ушла окончательно от их стен… их тишина… она была слаще любой их фальшивой похвалы! Но почему… почему до сих пор так больно?! Она рыдала. Впервые за долгие годы – не тихо, украдкой в подушку, а громко, надрывисто, отчаянно. Вся боль несоответствия, отверженности, нелюбви, вся усталость от бесконечной борьбы за право просто существовать – выплеснулась наружу под аккомпанемент ливня и грома. Она не видела, как Саске встал. Не слышала его шагов. Он подошел не сразу. Стоял рядом, наблюдая, как ее тело содрагается от рыданий. На его обычно бесстрастном лице бушевала буря эмоций: боль, гнев (не на нее, а на *них*), растерянность, и что-то еще… глубокая, незнакомая ему жалость, смешанная с яростным желанием защитить. Он ненавидел сцены. Бежал от чужих слез. Но сейчас… он не мог отступить. Не мог оставить ее одну в этой агонии. Он медленно, словно боясь спугнуть или сделать больно, опустился на колени рядом с ее креслом. Его движение было непривычно плавным, лишенным обычной резкости. Он не знал, что сказать. Слова казались пустыми, ненужными перед лицом такой искренней, обжигающей боли. Он колебался мгновение, его рука непроизвольно сжалась в кулак, потом разжалась. И затем… он сделал то, чего никогда не делал сознательно, даже с Моеной в самые страстные моменты. Он осторожно, очень осторожно, положил свою руку ей на спину, между лопаток. Не поглаживая. Просто… легкое, но ощутимое давление. Присутствие. Якорь в бушующем море ее горя. Сакура вздрогнула всем телом от неожиданного прикосновения. Она замерла на мгновение, рыдания прервались. Его рука была теплой, твердой, неожиданно реальной сквозь тонкую ткань футболки. Она не отстранилась. Наоборот, ее сгорбленная спина как будто чуть расслабилась под этим касанием, ища опоры, которой ей так не хватало годами. – Ты не ошибка, – произнес Саске. Его голос был тихим, но удивительно четким, пробиваясь сквозь шум дождя и ее прерывистое дыхание. В нем не было пафоса. Была простая, неопровержимая констатация факта. – Ты выжила. Не благодаря им. Вопреки. Ты выстояла. Сама. – Он сделал паузу, его пальцы чуть сильнее прижались к ее спине, не сковывая, а поддерживая. – Их холод… их ненависть… их фальшивое «спасибо, что ушла»… это их беда. Их духовная нищета. Как у тех, кто не понимает ценности тишины, а видит в ней лишь пустоту. Они не смогли разглядеть человека за своим отвращением. Это их потеря. Не твоя. Его слова не утешали мгновенно. Боль была слишком глубокой. Но они были… правдой. Правдой, которую она интуитивно знала, но так отчаянно нуждалась услышать от кого-то другого. От кого-то, кто видел ее боль и не отвернулся. Чья рука на ее спине была не требованием, не оценкой, а просто… поддержкой. Она медленно, с усилием подняла голову. Лицо было опухшим от слез, красным, мокрым. Макияж размазался. Она была разбита, уязвима, по-детски беспомощна в своем горе. И в этом не было ничего постыдного. Не было места для маски. Она посмотрела на Саске. Прямо в его темные, глубокие глаза, в которых отражался тусклый свет лампы и… ее собственное измученное отражение. В его взгляде не было ни брезгливости, ни смущения. Было сосредоточенное внимание. Глубокая серьезность. И то самое понимание, которое она ощущала его рукой. – Мне… так одиноко, – прошептала она, и это была самая страшная, самая постыдная для нее правда. Даже в толпе, даже на работе, даже на парах в универе – она носила внутри ледяное одиночество отвергнутого ребенка. – И так… страшно. Что я не справлюсь. Что сломаюсь. Что они… окажутся правы. Саске не отвечал сразу. Его взгляд скользнул по ее лицу, по следам слез, по дрожащим губам. Потом он поднял другую руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Его пальцы коснулись ее щеки, аккуратно смахнули мокрую прядь волос, прилипшую к коже. Прикосновение было легким, мимолетным, но невероятно нежным. Неожиданно нежным от человека с каменным лицом и репутацией отшельника. – Ты уже не сломалась, – сказал он тихо. Его большой палец чуть задержался на ее щеке, сметая новую слезу, скатившуюся из-под ресниц. – Ты плачешь. Кричишь. Чувствуешь. Это не слом. Это… жизнь. Борьба. – Он убрал руку, но его ладонь осталась на ее спине, теплая и тяжелая. – А одиночество… – он слегка нахмурился, как бы подбирая слова, – …оно бывает разным. Бывает одиночество в толпе. Как у тебя раньше. А бывает… одиночество вдвоем. Как у меня с Моеной. И то, и другое – больно. Но ты сейчас… не одна. Я здесь. – Он произнес это не как обещание вечности, не как декларацию чувств. Просто как факт. Как констатацию их вынужденного, странного, но реального со-присутствия в этой точке пространства и времени, под грохот дождя, среди теней прошлого. – И пока проект длится… пока мы в этом доме… ты не одна. Я буду рядом. Не как наблюдатель. Как… партнер. В этом безумии. Его слова, его прикосновение, его присутствие – все это создало вокруг Сакуры невидимый кокон. Кокон не из пустых утешений, а из признания ее боли и ее силы. Из тихого, но твердого "Я здесь". Она закрыла глаза, чувствуя, как новое накатывает волной – не рыдания, а глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость после долгой битвы. И… странное, слабое чувство облегчения. Как будто огромный камень, который она тащила годами, не свалился, но кто-то… просто положил на него руку, разделив тяжесть. Она медленно опустила голову, лоб коснулся прохладного стекла кружки с остывшим чаем. Его рука по-прежнему лежала у нее на спине, якорем в бушующем море. Дождь стучал в окна. Гром гремел где-то дальше. В доме пахло ромашкой, старым деревом и влажной штукатуркой. И в этой мрачной, пропитанной болью и дождем тишине, между ними протянулась новая, хрупкая нить. Нить не романтики, а глубокого, выстраданного понимания и невербальной поддержки. Саске, всегда бежавший от чужих эмоций, не отстранился. Он остался. Положил руку. Стер слезу. Сказал "Я здесь". И для Сакуры, годами задыхавшейся в одиночестве и нелюбви, это значило больше, чем все слова в мире. Ее дыхание постепенно выравнивалось, рыдания сменились редкими всхлипами, а потом и тишиной, наполненной только шумом дождя и тихим, ровным дыханием двух людей, сидящих в полумраке гостиной старого дома, нашедших в своих ранах нечто общее. Нечто, что позволяло им быть рядом. Несмотря на тени прошлого. Несмотря на Моену, чей призрак, несомненно, витал где-то рядом. Несмотря на сложности, которые их еще ждали. В этот мрачный, дождливый вечер, в доме, хранящем чужие воспоминания, они дали друг другу то, в чем отчаянно нуждались: признание, понимание и простое человеческое присутствие в момент абсолютной тьмы.

***

Дождь, ливший всю ночь, к утру превратился в моросящую изморось, затянувшую город серой, влажной пеленой. Воздух в доме Саске казался вымытым, но тяжелым – пропитанным вчерашними слезами, откровениями и невербальным перемирием, заключенным под грохот ливня. Запах ромашкового чая сменился ароматом свежесваренного кофе – крепкого, как варила бабушка. Саске стоял у плиты, его профиль в утреннем полумраке кухни был сосредоточенным, движения точными. Сакура сидела за столом в гостиной, собирая книги в сумку. Ее лицо было бледным, слегка опухшим от слез, но спокойным. Маска улыбки не вернулась. Было что-то хрупкое, обнаженное в ее чертах, но и новая решимость – словно после бури, смывшей верхний слой грязи, обнажилась твердая порода под ним. Прикосновение его руки на спине, его слова "Ты не ошибка", "Я здесь" – эхом отзывались внутри, создавая странное, щемящее тепло. – Готово, – сказал Саске, ставя перед ней чашку кофе и тарелку с тостами. Его взгляд скользнул по ее лицу, быстрый, оценивающий. – Ты… как? – Живая, – ответила она, почти повторив его вчерашние слова, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, почти неуловимое. Не улыбка. Намек на… самоиронию? Облегчение? – Спасибо. За кофе. И за… вчера. Он кивнул, отпивая из своей чашки. Между ними повисла неловкая, но не гнетущая пауза. Пространство, заполненное слишком многими сказанными словами и еще большим количеством невысказанных. – В университет, – констатировал Саске, глядя в окно на мокрые крыши. – Сегодня отчет по первому этапу наблюдения. Или… что там у нас получилось. Дорога в университет прошла в тишине, нарушаемой только шумом моторов и шлепаньем воды под колесами автобуса. Они сидели рядом, но не касаясь друг друга. Сакура смотрела в запотевшее стекло, видя не город, а отражение его профиля – резкого, замкнутого, но уже не такого неприступного. Она думала о его руке на спине. О том, как он встал на колени рядом. О ледяном презрении в его голосе, когда он говорил о ее родителях. Внутри шевелилось что-то новое, тревожное и сладкое одновременно – признательность, смешанная с острым любопытством к этому сложному, противоречивому человеку. Саске же ощущал ее присутствие рядом как неожиданно комфортную тяжесть. После огня Моены и ледяной пустыни одиночества, эта тишина с Сакурой была… иной. Не требовательной. Не пустой. Наполненной отголосками взаимопонимания, рожденного в боли. Он ловил себя на мысли, что следит за ее дыханием, за тем, как она поправляет прядь волос, и это не раздражало. Это просто… было. Университет встретил их гулким многоголосьем, ярким светом и запахом сырости от сотен мокрых зонтов и курток. Контраст с тишиной дома был ошеломляющим. Сакура инстинктивно напряглась, ее рука сжала ремень сумки. Старая привычка – готовиться к маске, к защите. Но сегодня маска не легла легко. Лицо чувствовалось голым, уязвимым. Она встретилась взглядом с Саске. Он смотрел на нее, его темные глаза были спокойны, но в них читалось понимание этого напряжения. Он едва заметно кивнул, как бы говоря: Держись. Я здесь. Этот простой жест придал ей сил. Она выпрямила спину. Аудитория, где проходили основные лекции по их спецкурсу "Полевые методы в психологии", была уже полна. Гул головов, смех, стук клавиатур – привычная какофония. Но сегодня в воздухе витало необычное возбуждение. Девушки из их группы, обычно разбитые на мелкие группки по интересам или лени, сегодня столпились у преподавательского стола, оживленно щебеча. Ино, Хината, Тен-Тен – все с сияющими глазами и чуть раскрасневшимися щеками. – Вы видели? – прошептала Ино, увидев Сакуру и Саске, и подбежала к ним, хватая Сакуру за руку. Ее глаза горели. – Новый преподаватель! Тот, кто будет курировать наши проекты! Сасори-сенсей! Он просто… божественный! Сакура нахмурилась. "Божественный"? Ино редко так восторгалась. Саске лишь скосил взгляд в сторону стола, где царило оживление. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголке губ появилась тень легкого, почти презрительного скепсиса. – Он сменил старика Хирузена? – уточнила Сакура, пытаясь разглядеть нового сенсея сквозь толпу девушек. – Да! И он… ой, вот он! – Ино замерла, затаив дыхание. Толпа у стола расступилась, и к доске вышел человек. Сакура замерла. "Божественный" – было не совсем точным словом. Он был… безупречным. И от этого немного пугающим. Сасори выглядел лет тридцати, не больше. Высокий, очень худощавый, почти хрупкий на вид, но в этой хрупкости чувствовалась стальная пружина. Черты лица – поразительно правильные, высеченные, как у античной статуи: высокие скулы, прямой тонкий нос, четкая линия губ. Кожа – фарфорово-бледная, гладкая, без единого изъяна. Волосы – короткие, иссиня-черные, уложенные с хирургической точностью. Одежда – безукоризненный темно-серый костюм, белоснежная рубашка, галстук глубокого бордового оттенка. Ни морщинки, ни пылинки. Он был воплощением совершенства, но совершенства холодного, лишенного жизни. Но больше всего поражали глаза. Большие, миндалевидные, цвета старого золота или темного янтаря. Красивые. И абсолютно пустые. Как у дорогой куклы. В них не читалось ни тепла, ни интереса, ни даже простой усталости. Только спокойное, бездонное наблюдение. Он окинул аудиторию этим взглядом, и щебет девушек мгновенно стих, сменившись почтительным, завороженным молчанием. Казалось, он не просто смотрел – он сканировал. – Доброе утро, – произнес он. Голос был низким, бархатистым, идеально модулированным. Каждое слово звучало четко, без лишних интонаций, как заученная формула. – Меня зовут Сасори. Я буду курировать ваши полевые проекты по наблюдению и реконструкции. Господин Хирузен… передал мне ваши вводные отчеты и пары. – Его золотистый взгляд скользнул по списку на столе, потом поднялся, медленно обводя аудиторию. Он задерживался на каждом лице на долю секунды дольше, чем нужно. Сакура почувствовала, как под этим взглядом по спине пробегают мурашки. Это было не любопытство. Это был… анализ. Препарирование. – Моя задача – наблюдать за вашим прогрессом, анализировать методику, давать рекомендации. И, конечно, оценивать итоговые результаты. – Уголки его идеальных губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Но в глазах не появилось ни искорки тепла. – Я буду строг. Но справедлив. Надеюсь, наше сотрудничество будет… продуктивным. Он замолчал, ожидая. В аудитории воцарилась гробовая тишина. Девушки ловили каждый его жест, каждый звук его голоса, завороженные этой странной, ледяной красотой и абсолютной уверенностью. Сакура видела, как Хината сжала руки на коленях, как Тен-Тен закусила губу, как Ино не могла оторвать восторженного взгляда. Симпатия? Это было сильнее. Это было обожание, смешанное с легким трепетом. И Сасори… он это видел. Он впитывал это внимание всем своим существом. Его пустой взгляд скользил по их сияющим лицам, и в глубине золотистых зрачков, казалось, мелькало нечто… удовлетворенное. Как у коллекционера, разглядывающего редкие, красивые экспонаты. Наслаждение? Да, но холодное, отстраненное, лишенное всякой человеческой теплоты. Он наслаждался их реакцией на него, как явлением, а не как взаимодействием. Саске сидел неподвижно, его темные глаза были прищурены, устремлены на Сасори. На его лице не было ни восхищения, ни страха. Была настороженность. Глубокая, как омут. Он чувствовал фальшь. Чувствовал эту ледяную пустоту за безупречным фасадом. И ему это категорически не нравилось. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак на колене. – Хорошо, – продолжил Сасори, его бархатный голос снова заполнил аудиторию. – Начнем с кратких устных отчетов о первых впечатлениях, трудностях. По парам. Начнем с… – Его взгляд остановился на списке, потом медленно поднялся и нашел Сакуру и Саске. Золотистые глаза встретились сначала с изумрудными, потом с черными. Задержались. – …Харуно и Учиха. Вы были первой парой, приступившей к проекту в экстренном порядке. Поделитесь. Что наблюдали? С какими неожиданностями столкнулись? Все взгляды устремились на них. Сакура почувствовала, как кровь приливает к лицу. "Наблюдали"? Как сказать, что наблюдали врывающуюся истерику бывшей девушки партнера? Как рассказать о слезах, о боли, о ночном дожде и прикосновении руки к спине? Как реконструировать мотивы, когда сама погружена в водоворот чувств? Она украдкой взглянула на Саске. Он был спокоен, как скала. – Наблюдали среду партнера, – начал Саске, его голос был ровным, без тени волнения. – Жилая зона на окраине города. Старый частный дом. Атмосфера тишины, изоляции. – Он делал паузы, подбирая слова, отстраненные, академические. – Трудности… возникли с неожиданным внешним фактором. Вторжение в наблюдаемую среду лица, не связанного с проектом, но имеющего личную историю с наблюдаемым субъектом. Это внесло элемент хаоса и эмоциональной напряженности, затруднив чистоту наблюдения, но… предоставило неожиданный материал для реконструкции межличностных динамик и механизмов защиты личности. Он говорил о Моене, как о "внешнем факторе". О своей боли – как о "механизмах защиты". Это было мастерски. Холодно, точно, без лишних деталей, но передающее суть. Сасори слушал, не мигая, его золотистый взгляд был прикован к Саске. В его пустых глазах, казалось, мелькнул искорка интереса. Как ученого к необычному экземпляру. – Интересно, – произнес Сасори, когда Саске закончил. Его бархатный голос звучал ровно, но в нем угадывалась тень любопытства. – "Внешний фактор" с личной историей. И как наблюдатель, Харуно-сан, – его взгляд переключился на Сакуру, – вы справились с этим… хаосом? Не вовлеклись эмоционально? Не нарушили границы объективности? Вопрос был острым, как скальпель. Он бил точно в больное место. Сакура почувствовала, как ее сердце колотится. Она снова ощутила на себе этот пронизывающий, аналитический взгляд. Он видел. Видел ее опухшие глаза? Видел остаточную дрожь? Видел ту уязвимость, что она так тщательно пыталась скрыть за последние часы? – Я… старалась сохранять позицию наблюдателя, – начала она, заставляя голос звучать ровно. – Однако признаю, что высокая эмоциональная напряженность ситуации и… личные параллели, вызванные наблюдением, создали сложности для полной отстраненности. – Она посмотрела прямо в золотистые глаза Сасори, стараясь не отводить взгляда. – Это стало частью опыта. Трудностью, которую необходимо осмыслить в отчете. Влияние наблюдателя на поле и поле на наблюдателя. Сасори слегка наклонил голову. Его идеальные губы снова дрогнули в подобии улыбки. – Честно, – произнес он. Бархатный голос звучал почти одобрительно, но опять же – без тепла. – Осознание своей вовлеченности – первый шаг к ее контролю. Ваша пара, похоже, столкнулась с уникальной… кризисной ситуацией. Это ценный опыт. Жду подробного отчета. – Его взгляд скользнул по ним обоим, задерживаясь чуть дольше на Сакуре. – Следующая пара… Сакура опустила глаза, чувствуя, как напряжение спадает, но оставляет после себя странную опустошенность. Она украдкой взглянула на Саске. Он смотрел на Сасори, его лицо было каменным, но в глазах горел холодный огонь настороженности и… защиты? Он заметил, как Сасори прицепился к ней? Она почувствовала слабый прилив тепла к щекам. Не стыда. Благодарности? Признательности за его молчаливую поддержку? И что-то еще… едва уловимое. Трепет. От осознания, что этот холодный, мутный человек заметил их связь, их общую боль. Лекция Сасори была безупречной. Логичной, насыщенной сложными концепциями, поданными с кристальной ясностью. Он говорил о тонкостях включенного наблюдения, о ловушках проекции, о важности рефлексии. Его бархатный голос гипнотизировал аудиторию. Девушки ловили каждое слово, их глаза сияли обожанием. Он был идеален. Идеален, как прекрасно смастеренная кукла. И в этом было что-то глубоко противоестественное. Когда занятие закончилось, и все стали расходиться, Сасори остановил их жестом. – Учиха, Харуно, – его бархатный голос прозвучал мягко, но не допускал возражений. – Останьтесь на минуту. Они подошли к столу. Сасори собирал свои безупречные бумаги. Он не спешил. – Ваш случай… интригует, – начал он, не глядя на них. – Конфликт прошлого и настоящего в поле наблюдения. Высокая степень эмоциональной вовлеченности наблюдателя. – Он поднял золотистый взгляд, переведя его с Сакуры на Саске. – Я буду наблюдать за вашей парой особенно внимательно. Возможно, с более частыми индивидуальными консультациями. Для… глубины анализа. В его словах не было угрозы. Только холодный, научный интерес. Но Сакура почувствовала, как по спине снова пробегают мурашки. "Наблюдать особенно внимательно". Это звучало как приговор. Саске стоял неподвижно, его взгляд был направлен куда-то за спину Сасори, но Сакура знала – он воспринял это как вызов. – Как скажете, сенсей, – произнес Саске ровно, без тени эмоций. – Хорошо, – кивнул Сасори, его губы снова дрогнули. – До следующей встречи. И… удачи в ваших наблюдениях. – Его последний взгляд скользнул по Сакуре, задержавшись на ее глазах. В пучине золота на мгновение мелькнуло что-то… любопытное. Голодное. Как у исследователя, нашедшего редкий, возможно, ядовитый образец. Они вышли из аудитории в шумный коридор. Дождь за окнами усилился. Сакура вздохнула, пытаясь сбросить с себя ощущение липкого, неприятного внимания. – Он… жуткий, – прошептала она, не в силах сдержаться, когда они отошли подальше от двери. – Мутный, – коротко согласился Саске. Он смотрел перед собой, но его плечи были напряжены. – Будь осторожна. Он тебя… зацепил взглядом. Сакура вздрогнула. Он заметил. И предупредил. Не как партнер по проекту. Как… что-то большее? Она посмотрела на него. На его резкий профиль, на тень ресниц на скуле, на линию напряженной челюсти. В груди снова шевельнулось то странное, тревожное и сладкое чувство. Благодарность. Доверие. И что-то, что заставляло сердце биться чуть быстрее. – Я знаю, – тихо ответила она. – Спасибо. За то, что… там, внутри. Защищал словами. Он не ответил. Не посмотрел на нее. Но когда они пошли дальше по коридору, к выходу, под гул студенческой толпы и стук дождя по крыше, его рука… едва заметно, почти случайно… коснулась ее локтя. Легко. Мимоходом. И тут же убралась. Мимолетное прикосновение. Ничего особенного. Но для Сакуры оно прозвучало громче любого слова. Это было не "я здесь". Это было что-то новое. Что-то нежное. Что-то… начинающееся. И она не отстранилась. Она просто шла рядом, чувствуя тепло там, где его рука коснулась ее руки, и думая, что даже подозрительный взгляд Сасори и моросящий дождь за окном не могут погасить этот маленький, теплый огонек, зажженный в старом доме под грохот ливня и зажженный снова – здесь, в шумном коридоре университета, легким, случайным прикосновением его пальцев.