Мы прощаем других, чтобы излечить себя

— И что ты планируешь делать дальше? — спрашивает под конец Кубо, сворачивая фантик от шоколадной конфеты и допивая чай. — Постараюсь добиться ее. — отвечает Дазай, сидевший за столом напротив Шики. Шатенка скептически смотрит на него и не верит в его намерения от слова «совсем». — Она нужна мне. — Она нужна тебе, но ты вряд ли нужен ей. Она очень самодостаточная девочка, знаешь ли. — насмешливо выдает Кубо и издевательски смотрит на мужчину, после чего иронично улыбается. — И вряд ли будет тебе по зубам. — Как жаль, что я настроен серьезно. — очаровательно улыбается Дазай в ответ и смотрит изучающе и уверенно. Кубо начинает всерьез сомневаться в его истинных намерениях, отчего недовольно хмурится. — Она полюбит меня, вот увидишь. — Полегче на поворотах. — язвительно хмыкает Шика и отставляет кружку в сторону. — Ты уже пытался ее заставить полюбить себя, и, как помнишь, весьма неудачно. — На этот раз без выкрутасов, хитроумных планов, манипуляций и уловок. — спокойно оправдывает себя Дазай, приподнимая руки в сдающемся жесте, и следует примеру шатенки, которая продолжает коситься на него неодобрительно с отчетливо виднеющимся подозрением. — Тогда мешать не буду. — в итоге, после недолгого обдумывания ситуации, одобрительно кивает головой Кубо и поднимается со своего местечка. — Но если Наоки придется снова откачивать, то я не поленюсь попросить об определенной услуге даже свою родственную душу. — Буду весьма признателен. — привычно усмехается Дазай и поднимается вслед за гостьей. Они выходят в прихожую, Шика скидывает гостевые тапочки и надевает красные лаковые лодочки, так хорошо смотрящиеся с ее черным платьем, подчеркивающим все достоинства фигуры шатенки. — Не забудь про пирог. Наоки просто обязана его попробовать. — напоминает Кубо и берет в руки красную сумочку. — Удачи в завоеваниях. — доброжелательно хлопает Шика слишком высокого для нее брюнета по плечу и покидает квартирку своей университетской подруги. В конце концов, она больше не может вмешиваться в их отношения, как бы сильно не хотела уберечь Саито от всяких подозрительных и неугодных личностей. Дазай возвращается на кухню и принимается за уборку. Убрать две кружки из-под чая в раковину, где уже давно лежат две тарелки из-под обычной яичницы с беконом и грязная сковородка. Протереть стол от хлебных крошек, вымыть посуду и убрать чистые тарелки и кружки со сковородой в нужные ящики. А затем — быстро собраться на работу и не забыть закрыть за собой входную дверь собственным дубликатом ключей. *** Саито возвращается из больницы в свою квартиру примерно к шести часам вечера. Пустое помещение кажется неприветливым и излучает одиночество. Наоки снимает на пороге обувь и мысленно отмечает, что Дазая в квартире точно нет, а затем проходит в свою спальню и переодевается в простую голубую кофту с длинным рукавом и клетчатые хлопковые штаны, составляющие ее домашнюю одежду, а иногда и пижаму. Затем Саито завязывает в хвост свои русые волосы, успевшие отрасти почти до талии, моет руки и принимается готовить ужин. Как так получилось, что Дазай начал жить в ее квартире? Наоки вряд ли сможет ответить на этот вопрос. После того раза, когда Саито не сдержалась и высказала все, что накопилось на душе и в голове, и когда у Наоки остановилось сердце — можно ли считать этот случай смертью? — то женщина-врач из Вооруженного Детективного Агентства смогла буквально вернуть ее с того света. Кроме того, тело Саито вернулось в нормальное состояние, то есть такое, каким должно быть тело среднестатистического взрослого человека. Потом Наоки оказалась уже дома на больничном, а доктор Йосано — та самая женщина-врач — изредка приходила и проверяла самочувствие девушки до ее полного восстановления, которое длилось в течение всего выкроенного в больнице отпуска. Вот тогда-то и оказалось, что Осаму поселился в комнате, предназначенной для гостей или пациентов, вынужденных остаться у девушки на ночь. По словам все той же Акико, после случившегося всему Агентству будет спокойнее, если за девушкой будет приглядывать кто-то из работников. Но Наоки прекрасно понимала, что здесь было не все так просто. Йосано, заметив скептический взгляд серых глаз, призналась, что Осаму сам попросил ее придумать какую-нибудь причину, по которой сможет остаться. Саито лишь с пониманием кивнула ей в ответ и противиться не стала. Чтобы выгнать Дазая, Наоки придется начать с ним разговор, а говорить с мужчиной вообще не хотелось. Тем более, разве Осаму сможет сотворить что-то хуже того, что уже успел сделать? Разве он способен еще сильнее испортить жизнь хоть кому-нибудь? Саито открывает крышку, и пар, сообщающий о готовности еды, устремляется под потолок и там же рассеивается. Наоки берет тарелку и накладывает рис с овощами и тушеное мясо, а после вздыхает и понимает, что опять перестаралась и что снова придется подкармливать нежелательного соседа. На самом деле подобное происходит уже не в первый раз. Видимо, пора с полным осознанием начать готовить на Дазая, раз уж получается готовить на него неосознанно и совсем неумышленно. Саито выкладывает остатки приготовленной еды на вторую тарелку и накрывает ту порцию, что побольше, крышкой, чтобы еда не остыла. После плотного ужина Наоки моет посуду и хорошенько отмывает кастрюлю и сковороду. Сковороду она, к слову, моет уже второй раз за вечер, потому что Дазай — полный профан в качественном мытье посуды. Только сказать об этом ему она не может — гордость, совесть, эгоизм и все остальное помаленьку не позволяют хоть слово молвить в его сторону. Осаму тоже не горит желанием общаться, и в таком напряженном молчании они живут уже больше двух месяцев. Ну, хоть игнорировать друг друга перестали: сейчас они просто стараются не мешать друг другу жить и сохраняют дистанцию, словно поссорившиеся родственники, которые живут под одной крышей лишь потому, что нет возможности разъехаться. Другое дело, что родственниками они не являются, а тесниться в одной квартире продолжают. Когда посуда оказывается хорошенько вымытой и разложенной по своим местам в навесных шкафчиках, Наоки тщательно вытирает руки полотенцем и прикидывает, сколько примерно времени у нее остается до возвращения Дазая. С ним не то, что пересекаться не хочется, — даже видеть, и Саито надеется завершить все свои дела на кухне и в ванной комнате до его прихода, а потом тихо-мирно отсидеться на балконе и в своей спальне за чтением романа. Наоки без промедления берет полотенца и уходит в ванную комнату, а выходит оттуда чистой и словно освобожденной от всех тягостей жизни. Саито затягивает несколько влажные волосы в небрежный пучок, заваривает зеленый чай с жасмином в пол-литровую кружку и отправляется на балкон, на котором ее уже ждут теплый плед, коробка конфет и любовный роман на миллион страниц. Наоки отвлекается от прочтения, когда слышит в прихожей хлопок входной двери, шорохи одежды и тихий скрип досок, являющихся частью покрытия пола. Саито хочет отгородиться от внешнего мира, от звуков, отвлекающих и мешающих, от Дазая, в конце концов, однако продолжает прислушиваться и слегка недовольно хмыкать то при едва различимом поскребывании ложки о керамическую поверхность тарелки, то при шуме воды сначала на кухне, а потом и в ванной комнате, то при редком поскрипывании пола, возникающего при передвижении другого человека по квартире, то при едва слышном низком голосе мужчины, разговаривающего по телефону в своей комнате. Уже в своей комнате, потому что больше ею никто не пользуется. Даже пациенты, которые после внезапной остановки сердца Саито перестали приходить и даже не пытались хоть раз показаться на пороге квартиры. Честно говоря, Наоки даже знать не хотела, что такого сделал Дазай, чтобы даже постоянные клиенты Саито перестали просить врача о помощи. А в том, что это именно он постарался, сомневаться не приходилось. Саито уходит спать примерно в одиннадцать часов, умудрившись слишком долго засидеться на балконе и увлекшись волнующими событиями в романе. От Осаму не слышится ни звука — видимо, брюнет уже давно лежит в постели и видит десятый сон. Самой Наоки тоже стоит спать, уже давно стоит, особенно если учитывать, с какой неохотой она просыпается по утрам, чтобы отправиться на работу. Единственную оставшуюся работу. Ночь проходит спокойно, без кошмаров и резких подпрыгиваний с кровати из-за испуга, которые поначалу были после клинической смерти. Наоки спит крепко все семь часов, но все равно не высыпается и даже думает придумать парочку новых высказываний, чтобы более красочно передать Шике свои страдания. Как следствие — Саито умудряется проспать и подняться уже ближе к семи вместо нужных шести часов, отчего на скорую руку собирает себя по кусочкам и приводит в человеческий вид. Наоки даже думает пропустить завтрак, но желудок рьяно сопротивляется и беспрекословно вынуждает пойти поесть. Дазай как раз успевает проснуться к этому моменту и приготовить надоевшую, но сейчас такую желанную яичницу с беконом. Они, даже не сговариваясь, в начале своего сосуществования организовали некое подобие бартера: Осаму готовит завтрак, а Наоки — ужин. В этих обыденных поступках не было ничего: ни хоть каких-то проявлений чувств, ни скрытой заботы, ни желания поддержать, ни дружеской помощи, ни безвозмездного одолжения — ничего. Просто так им было удобно. По крайней мере, так считала Наоки. *** Саито еще на подходе к своей квартире чувствует себя странно. Интуиция явно спешит сообщить о чем-то важном, но девушка не понимает ее, не слушает предупреждения и не обращает внимание на сигналы. После долгого рабочего дня хочется принять горячую ванну с морской солью и ароматной мыльной пеной, выпить горячий шоколад, приготовленный самостоятельно и с добавлением мяты, закутаться в теплый плед и продолжить чтение одного из любимых романов, который все никак не спешит заканчиваться. Первое, что понимает Наоки, когда отворяет дверь, — Дазай находится в квартире. Впрочем, настроение от этого вряд ли портится, потому что в голове все еще свежи представления о вечере, который девушка собирается провести по-своему замечательно. Правда, перед этим предстоит еще приготовить ужин, но проблем никаких возникнуть не должно. В квартире стоит мертвая тишина, да такая, что Саито всерьез задумывается о том, что Осаму не просто так закрыл дверь в свою комнату — наверняка снова решил совершить самоубийство и на этот раз даже более, чем удачно. Впрочем, через пару часов она точно сможет убедиться в этом — имя соулмейта начнет проявляться, кажется, впервые после клинической смерти. Наоки решает приготовить удон с курицей и включает в наушниках что-то из американской музыки, чтобы не слышать признаков жизни Дазая или игнорировать их. Однако в этом уже нет никакой необходимости: Осаму так или иначе решает сыграть в мертвеца и не издает никаких звуков. Даже когда по квартире разносится аппетитный запах приготовленной еды. Саито съедает свою порцию быстро и отправляется в ванную комнату, где проводит добрых три часа, помогая своему телу хорошенько восстановиться после рабочей недели и слишком огромного количества работы, которую позднее пришлось задокументировать. Молчание и подозрительная тишина начинают раздражать и в то же самое время пугают до чертиков. Наоки не может должным образом расслабиться и полностью отдаться чтению романа, раз за разом возвращаясь мыслями к впервые за совместную — но фактически раздельную — жизнь тихому Осаму и начиная действительно беспокоиться, но не за него, а за свою собственную сохранность. И кто знает, что может крыться за этим молчанием. Саито решает все же проверить Дазая, чтобы убедить себя и свою внезапно проснувшуюся совесть врача, что с мужчиной все в порядке. Наоки поднимается с удобного местечка, скидывает с плеч плед на кресло и откладывает книжку на стол, предварительно заложив страницу каким-то клочком бумаги. Если честно, то проверять состояние Осаму не хочется, как, впрочем, и помогать ему, но сил сопротивляться уже собственному сознанию больше нет. Саито тихо подходит к двери, ведущей в гостевую комнату, и прежде, чем приоткрыть ее, глубоко вдыхает немного спертый воздух, через стиснутые зубы выдыхая его. Дазай обнаруживается лежащим на единственном в комнате диване, закутанным в плед чуть ли не с головой и какой-то больно бледный. Наоки замирает на месте, прищуривается и надеется увидеть, что с ним действительно все в порядке, иначе совесть мозг ложечкой выест раньше, чем Саито успеет вернуться к прежним делам. Но нет, Осаму, несомненно, слишком бледный, и Наоки недовольно выдыхает, нехотя проходя в комнату. Прохладная ладонь прикасается к чуть влажному из-за выступившего пота лбу. Саито озадаченно поджимает губы и понимает, что у Дазая жар. На кухне обнаруживается давно забытая аптечка с некоторыми лекарствами. К сожалению, у некоторых уже успел выйти срок годности, а другие просто не подходили для лечения, и Наоки приходится идти в ближайшую аптеку за пополнением медикаментов различного рода. Про роман приходится забыть на некоторое время, потому что у Дазая температура достигает почти сорока одного градуса. Саито гневно ругается на ничего не понимающего мужчину и насильно запихивает в его рот несколько таблеток противовирусного и жаропонижающего, предварительно измельчив их, после чего дает выпить хорошо прогревающий отвар и заливает с ложечки сироп — лекарство от боли в горле и кашля. Наоки приходится всю ночь провести подле постели Дазая, потому что лучше ему не стало, а бросить мужчину не позволила уже гордость врача. Осаму все время пробыл в состоянии мятежного сна и порой начинал бредить, что, несомненно, было интересно послушать хоть от скуки. Под утро Дазаю стало лучше: лихорадка закончилась, он уснул крепким сном, после которого обычно идут на поправку, температура спала — и Наоки с положенным ей после всего пережитого самодовольством и со спокойной душой отправилась досыпать жалкие часы до наступления позднего утра. За выходные ей предстояло оформить все накопившиеся за неделю отчеты и отчитаться о проделанной работе, так что теперь каждая выдавшаяся минутка на сон была драгоценной. Видимо, из-за усталости Саито забыла прибраться в комнате Дазая и тщательно скрыть все следы своего пребывания там. *** Когда именно Осаму начинает выпивать денно и нощно крепкий алкоголь, Наоки и знать не знает, но омерзительный запах перегара и спирта продолжает витать на кухне день ото дня, сколько бы Саито не проветривала комнату в частности и квартиру в целом. Но сказать о своих претензиях Дазаю будет равнозначно нарушению собственных установок, потому Наоки продолжает терпеть отвратительное и совершенно неприемлемое поведение Осаму и просто мечтает однажды ночью выпихнуть мужчину из своей квартиры — тихо-мирно и без малейшего сопротивления с его стороны. Впрочем, Дазай и днем не способен оказать хоть какое-нибудь достойное сопротивление, учитывая его постоянное опьяненное состояние. А если учесть, что одну из главных установок единственной возможности их существования по соседству — «Не смей приближаться ко мне» — Наоки собственноручно и так необдуманно нарушила и сейчас сожалела об этом больше, чем когда-либо в своей жизни. Дазай тоже сообразил, что да как, и теперь не избегал Саито и даже спокойно мог находиться в одной с ней комнате, чем начинал мозолить глаза. Впрочем, его присутствие не особо-то и беспокоило. Просто раньше, когда Осаму знал о границах дозволенного и соблюдал их беспрекословно, было куда спокойнее. Сейчас же Наоки не знала, что и ждать от взрослого мужчины, поселившегося в соседней комнате. Судя по всему, Дазай старался соблюдать те установки, которые Наоки успела ему дать, находясь еще в твердой памяти и здравом рассудке, не успевших исказиться искривленным зеркалом нестерпимой боли. Но он мог трактовать их иначе, не так, как подразумевала их девушка изначально, понимать смысл сказанных слов неправильно, специально изменить смысл брошенных фраз или подстроить выражения под себя с присущей изворотливостью и хитростью гибкого, находящегося за границами понимания ума. Однако Дазай этого не делал, сколько бы времени с тех пор ни прошло. Или просто хотел создать видимость своего послушания. Несмотря на показушное несоблюдение нарушенной установки, мужчина не пытался ни заговорить с Наоки, ни прикоснуться к ней, сохраняя дистанцию между ними, но, видимо, только до тех пор, пока Саито сама не решит нарушить собственные правила. И Наоки не собиралась так просто отступаться от своих слов и давать своей родственной душе больше возможностей повлиять на себя. Конечно, всему есть предел. И естественно, что на пятый день наступил предел терпению Саито, когда девушка вернулась после тяжелого рабочего дня и обнаружила за столом на своей кухне спящего мужчину в окружении нескольких бутылок с остатками какой-то янтарной жидкости. Наоки остановилась на пороге всего на минуту, чтобы переварить увиденное, после чего, предварительно убрав в безопасное место сумку с документацией, отправиться в ванную комнату. Там Саито набрала в пятилитровое ведро холодной воды, после чего поудобнее перехватила его в левой руке и направилась обратно к мужчине. Наоки с выверенной точностью поднимает слегка тяжелое ведро аккурат над темноволосой головой мужчины и пакостно усмехается, после чего выливает ледяную воду на него. Осаму тут же подрывается с места, еще ничего не понимая, а потом шокировано смотрит на Наоки, хмуро сверлящую его обжигающе-презрительным взглядом серых глаз. Мужчина уже хочет сказать что-то, спросить, выругаться наконец, но тут же давит в себе это желание, когда Саито устало опускает руки с пустым ведром и начинает тереть переносицу, выдыхая. — Приведи себя в порядок. — холодно кидает Наоки, после чего разворачивается и выходит из кухни, так и не посмотрев на соседа. Дазай невесело усмехается, проводит по мокрым волосам рукой и убирает мешающие пряди назад, после чего осматривает окружающее его пространство. Весь стол залит водой, как и пол, собственно, а небольшой угловой диван промок точно так же, как и сам Осаму. Дазай решает пока оставить все нетронутым и уходит в ванную комнату, чтобы впервые за несколько последних дней принять душ и привести свой внешний вид в более или менее человеческий вид. Холодная, даже ледяная, вода, так своевременно предложенная Саито, помогла протрезветь, теплая же и такая приятная телу, обволакивающая уютным коконом и размаривающая, подсобила с выяснением причин, по которым Осаму вообще умудрился оказаться в столь ужасном состоянии. Впрочем, озвучить эти причины мужчина не решился даже в собственных мыслях, предпочитая оставить их безмолвно висеть в воздухе. Когда Дазай покидает ванную комнату, приятный запах предполагаемого ужина успевает распространиться по всей квартире. Осаму поначалу жмется в коридоре, скрываемый от серых холодных глаз стенами и чувствующий себя максимально паршиво по непонятной причине — неужто совесть замучила? — а после все-таки решается и делает несколько шагов вперед, заходит на кухню и оглядывается. Вечернее теплое солнце едва-едва начинает заглядывать в помещение, косыми оранжево-желтыми лучами чертит линии, для которых трафаретом являются совсем немного приоткрытые шторы, развевающиеся от прохладного ветерка, который проникает через открытое окно и несет сладкий запах цветов. На кухне уже все оказывается убрано: стеклянные бутылки неаккуратно валяются около мусорной урны, светятся золотыми бликами капли коньяка и бренди, осевшие на дне бутылок, стол оказывается хорошенько вымыт и больше не блестит жирным блеском, а угловой диванчик кажется полностью высушенным. Осаму еще раз осматривает помещение и заходит в комнату окончательно, после чего садится на стул и кидает непроницаемый взгляд в окно. Солнце во всем своей великолепии ослепляет, но греет так тепло и создает ощущение зыбкого уюта. Уют этот пропадет в то же мгновение, как из комнаты решит выйти Наоки, но пока еще насладиться теплым чувством безмятежности и умиротворения можно. Прохладный ветерок, предшествующий холодной осени, ласково треплет темные кудри и приносит едва-едва уловимый аромат чего-то мимолетного и одинокого, — как сама жизнь Осаму. Дазай не выдерживает наигранной отстраненности и поворачивает голову в сторону Саито. Наоки стоит к нему спиной и увлеченно перемешивает продукты в сковородке, не обращает никакого внимания на мужчину и прохладный ветерок, угрожающе обдувающий ее голые ноги и играющий с длинными русыми волосами девушки. Саито недовольно ведет плечом — явно заметила изучающий взгляд Осаму на себе, а потом выпрямляет спину и кажется натянутой струной, пусть и не может физически представляться в таком контексте. Дазай ведет взглядом по слегка приподнятым плечам, идеальной осанке и едва выделяющейся под слоем просторной кофты спине, спускается дальше, изучающе смотрит на ноги, где правая максимально вытянута и напряжена в коленном суставе, а левая немного подогнута и обеспечивает только равновесие девушки, и скользит по оголенным узким стопам. Саито оборачивается резко. Ставит на стол две тарелки, перекладывает вилки и тарелку со свежими булочками на стол, после чего еще раз перемешивает никудзягу и неравномерно раскладывает еду по тарелкам. Осаму следит за ее действиями внимательно, потому что впервые за совместное проживание застает этот момент, и когда девушка отворачивается, чтобы замочить сковороду горячей водой, прикидывает, что порция поменьше достанется ему — такой исход вполне логичен. Вот только Наоки, когда все же садится за обеденный стол, притягивает к себе тарелку с наименьшим количеством еды и не обращает внимания на мимолетный растерянный взгляд Осаму. Они ужинают молча, даже не переглядываются. Наоки предусмотрительно взяла с собой телефон и наушники и сейчас смотрит какое-то шоу по Интернету, старательно делает вид, что не замечает внимательный взгляд карих глаз, и в итоге не доедает свою порцию ужина. Саито поднимается из-за стола, выключает недосмотренное видео и небрежно выкидывает остатки еды в урну, после чего принимается мыть посуду. Осаму заканчивает есть после того, как Наоки уходит из кухни. В ванной комнате слышатся звуки плещущейся воды, когда брюнет заканчивает мыть свою тарелку. Дазай замирает всего на мгновение около своей комнаты, а потом решает оставить все, как есть, и закрывает за собой дверь, устало плюхаясь на неудобный диван. Мысли вновь возвращаются к родственной душе. Осаму даже не собирается отрицать все те деяния, которые совершил, будучи членом Портовой мафии, и жалеть о них тоже не будет. Дазаю, честно признаться, плевать и на то, что его родственная душа страдает по его вине. Действительно, как будто он в этом виноват! Будь его воля, Осаму бы забрал себе всю боль и сам лучше пострадал от нее — все, лишь бы чувствовать что-то, кроме всепоглощающей пустоты в душе. Кажется, Ода был прав — ничто не способно заполнить эту пустоту, даже его соулмейт не смог уменьшить метания беспрестанной и мятежной души. А ведь Дазай ставил на нее больше всего. И все-таки что-то, словно магнитом, тянуло его к девушке, заставляло его оставаться подле нее и цепляться из последних сил за угасающий огонек необъяснимой надежды. Казалось бы, уже давно стало понятно, что его не простят ни боги, ни родственная душа, так о какой надежде вообще может идти речь? Ему бы благодарить девушку, что после всей тщательно проделанной работы от него не отказались окончательно, хотя попытка предпринималась уже. Сам бы Дазай после своей маленькой игры отказался бы от себя, но Наоки почему-то не решилась на это, даже после того, как Осаму предоставил ей полную свободу действий. О, а отказываться действительно было от чего: попытка привязать к себе девушку морально (разговор по душам в палате после очередной попытки самоубийства Осаму) и вынужденно (раскрытие возможности облегчить боль от проявления имени соулмейта), через мальчишку (подкуп и обещание сделать ее счастливой), за которым ухаживала его предназначенная, манипуляции (самоубийства), чтобы вызвать жалость и страх потери у Наоки, и общение с лучшей подругой Саито, чтобы узнать от нее некоторые слабости или важные сведения для составления последующих шагов в плане по завоеванию никому фактически не нужного прощения. Вот только Осаму слишком поздно понял, что его план был провальным с самого начала. Мало того, что Наоки оказалась слишком непредсказуемой и совершенно нечитаемой, так еще и ее подруга обладала недюжинным умом, благодаря которому так легко разоблачила замысел детектива. Дазай казался себе глупцом, неспособным справиться с парой девушек, которые мало того, что разгадали его план, так еще нашли способ противостоять ему, пусть во многом и действовали интуитивно, а не рассудительно. Сыграть на неочевидной, но такой предсказуемой слабости Осаму — остаться никому ненужным и в полном одиночестве — было эффективно, особенно если учесть, что информатор Наоки, который ей подогнал подноготную на Дазая, оказался весьма полезен и смог достать такие сведения, о которых и предположить нельзя было после того, как человек из Правительства хорошенько подчистил историю брюнета. Да, пожалуй, Саито вполне заслуживала уважение Осаму, только и оно не сдалось девушке, что уж говорить о соулмейте-самоубийце. Наоки уже несколько месяцев игнорировала существование родственной души, как бы сильно Дазай не старался мозолить ей глаза. Просто удивительная выдержка! Ей бы не врачом быть, а каким-нибудь военным-агентом-мафиози-шпионом, и ей бы не было равных в этом деле. Впрочем, судя по информации из ее прошлого, Саито как раз готовили во что-то подобное, да только не смогли удержать в узде и отпустили. Как Правительство, Отдел по изучению людей со сверхъестественными способностями умудрились упустить настолько ценный экземпляр, да еще и с максимально опасной способностью? О, это был самый интересный вопрос! На который у Дазая, конечно, ответа не было и никогда не будет. Осаму отвлекается от своих рассуждений, когда слышит, как на кухне начинает брякать посуда, точнее — кружки. Впрочем, наверное, Саито просто решила сделать себе очередной до безобразия вкусный кофе — Дазаю однажды перепало, и он остался в полном восторге — а потом продолжить чтение скучнейшего любовного романа о родственных душах на миллион страниц с почти таким же продолжением. Это кажется почти издевательством над собой, потому что у Наоки никогда не будет романтичной истории о знакомстве с соулмейтом и дальнейшем развитии их отношении, потому что, во-первых, ее предназначенным является Дазай — главный дамский угодник Йокогамы, а во-вторых, потому что сама Саито вряд ли будет способна на такие банальные отношения. Но, конечно, помечтать никому не вредно. — Идем со мной. — недовольно и грозно роняет Наоки, просунув голову в едва раскрытую дверь, отчего Осаму удивленно выгибает брови. Как Дазай мог не заметить ее появления? Как он вообще мог проморгать момент? Впрочем, заставлять ждать родственную душу не входит в его планы — по крайней мере, сегодня, — и Осаму поднимается с кровати и идет к двери, буквально предчувствуя неладное. Наоки, точнее ее едва уловимый силуэт, мелькает в коридоре, и Дазай нерасторопно идет следом, в голове накидывая возможные исходы. Только каждый вариант кажется неверным, возмутительным, невозможным или попросту несбыточным — да и чего толку гадать? Сейчас ведь будет шанс итак все узнать. Осаму тормозит на развилке, между входами в две разные комнаты, но шуршащие фантики от шоколадных конфет подсказывают верный вариант, и Дазай медленно заглядывает в спальню девушки, сразу же замечая ее макушку на балконе. Осаму старается не осматриваться, когда проходит в комнату вслед за Саито, кидает взгляд карих глаз только на пол и вперед, старательно не смотрит на многочисленные фотографии, развешанные в обычных деревянных рамках по стенам, и не обращает внимание на разные мелочи, стоящие на полках. Сейчас кажется таким необходимым сохранить все то личное, что есть у его соулмейта, оставить за гранью понимания то, о чем может думать Наоки, и принять к сведению ее личные границы, обычно нарушаемые в силу своих полномочий. Дазай останавливается около узкой двери, ведущей на балкон, и выжидающе смотрит на родственную душу. Саито сидит, закутавшись в плед, и задумчиво смотрит вдаль, туда, где скрывается город и залив за многочисленными деревьями, открывающими прекрасный вид только на небо и уже во всю горевший алым закат. Осаму смотрит на стол, на котором стоят две кружки с горячим шоколадом и коробка конфет — тоже шоколадных, и удивленно косится на стоящее плетенное кресло — еще одно и, видимо, поставленное специально для него. — Садись. — лениво командует Наоки, так и не смотря на мужчину, и закидывает одну ногу на другую. На коленях у девушки находится пустой блокнот, и это вызывает еще больше непонимания со стороны Осаму. — Зачем? — все же спрашивает Дазай, и его голос хрипло отдается в прохладном воздухе. Кажется, это очень волнительно — впервые за несколько месяцев иметь возможность сказать хоть слово в присутствии своего соулмейта, при этом обращаясь именно к ней и получить ответ вместо тяжелого взгляда и недовольной реакции. — Садись. — еще раз повторяет Наоки, немного поворачивается в сторону Осаму и невольным кивком указывает на предложенное кресло. Дазай послушно заходит на балкон, едва не ударившись лбом о дверной косяк, и садится, наконец имея возможность вдохнуть свежий воздух полной грудью. — Рассказывай. — Что, например? — наигранно удивленно спрашивает Осаму и скашивает немного в сторону насмешливый взгляд карих глаз, натыкаясь на кружку с подготовленным специально для него горячим шоколадом — точно таким же до безобразия вкусным, как и кофе, сваренный однажды девушкой. — Например, о причине, по которой ты решил напиться до беспамятства в моей квартире. — резко выдыхает Саито, недовольно хмуря брови. Осаму невесело усмехается, но отвечать не спешит. Во-первых, это слишком личное. Во-вторых, родственная душа вряд ли будет способна понять его. Ну, а в-третьих, подобное грубое обращение не настраивает на общение, вот никак. — А не много ли ты на себя берешь, Наоки-чан? — издевательски тянет Дазай, уже всерьез собираясь встать и уйти в свою комнату и раз и навсегда оборвать любые ниточки, которые помогут начать новый разговор со своим соулмейтом. — Не пойми меня неправильно. — мягче отзывается Саито и устало потирает переносицу, тем самым помогая себе собраться с мыслями. Да, так дело не пойдет, нужно исправляться, а то пациент — гипотетически возможный — сбежит. — Это просто моя работа — помогать людям пережить смерть близкого человека. — Что… — начинает Осаму, но тут же давится собственными словами и удивленно смотрит на Наоки. — Как ты узнала? — невольно вырывается риторический вопрос — риторический потому, что Осаму прекрасно понимает, откуда Саито получила эту информацию. — Ты можешь рассказать мне все. — мягко и даже нежно предлагает Саито, после чего отпивает приготовленный вручную горячий шоколад, над которым все еще виднеется белесый пар. — Потому что исповедь — первый шаг на пути к прощению, да? — горько усмехается Дазай, откидывается на спинку кресла и поднимает голову вверх, устремляя взгляд карих глаз в небо над головой. — Нет, первый шаг к прощению — это раскаяние. — с ироничной улыбкой отвечает Саито и косится в сторону Осаму. — А ты вряд ли сожалеешь о том, что делал. — Не сожалею. — утвердительно кивает Дазай и прикрывает глаза. В воцарившемся молчании Осаму слышит далекие песни птиц и ощущает небывалую легкость. Впервые в жизни, потому и не может точно сказать, из-за чего она вдруг появилась. — Но измениться мне это не помешало. А потом Осаму решает рассказать всю историю своей жизни, без утайки подробностей или собственного мнения. В конце концов, чтобы изменить мир, нужно изменить себя и свои принципы, так почему бы не начать сейчас? Пусть Наоки уже все знает, пусть осуждает его сколько захочет, пусть прямо говорит, насколько он ужасен — плевать. Хоть раз в жизни можно же поделиться наболевшим? Тем, что порой сгрызает по ночам, тем, что растекается по венам ядовитыми смесями, что убивает намного искуснее любого профессионального убийцы, тем, что не дает спокойно жить. Это совсем не исповедь, не раскаяние, не попытка оправдаться — всего лишь способ поведать о том, что такое Дазай Осаму и почему он вообще существует. И каким образом появился на свет таким, каким является сейчас. — Понятно. — спокойно отвечает после долгого рассказа Саито и задумчиво устремляет взор серых глаз в темнеющие дали. Выглядит она максимально отстраненно и озадачено — даже не задумчиво, отмечает про себя Осаму и устало прикрывает веки. — Знаешь, я вряд ли когда-нибудь буду способна понять тебя и твои стремления. — Наоки начинает говорить внезапно, но вполне ожидаемо, и Дазай лишь немного прислушивается к ней, так и сидя с закрытыми глазами. — Впрочем, могу уверенно сказать, что теперь в моей голове наконец-то сложилась полная картина случившегося. Я поняла, откуда все вытекает и куда приводит. — И какие выводы ты сделала для себя? — после затянувшегося молчания нетерпеливо интересуется Дазай, приоткрывая правый глаз. Саито приподнимается на кресле, чтобы подогнуть под себя ноги и поудобнее устроиться на нагретом месте и пока что предпочитает игнорировать вопрос Осаму. — Все просто. — легко пожимает плечами девушка, откладывая так и не исписанный блокнот в сторону вместе с ручкой. — Высшее правосудие — это наша совесть, и раз она не мучает тебя после всего содеянного, то и я не вправе делать того же. И я не хочу устраивать нечто, смутно напоминающее суд. В конце концов, любой судья сам рано или поздно становится подсудимым. Так что я поступлю так, как хочется поступить мне после всего услышанного. Дазай озадаченно смотрит на девушку и ждет от нее еще хоть каких-то пояснений, но после этих слов ничего не следует. Наоки лишь отклоняется немного назад и закрывает глаза, после чего выравнивает дыхание и перестает реагировать на окружающий ее мир. Осаму непонимающе хмурится, порывается вскочить с места и потребовать объяснений, но тут же замирает на месте, когда чувствует приятный морской ветерок на своей правом предплечье. Радоваться этому событию больше не получается — Осаму помнит, чем закончилось это в прошлый раз. Дазай лишь растерянно смотрит на девушку и почти обиженно ведет плечом, но любопытство все же берет верх над мужчиной, Осаму, чтобы подглядеть за результатом этого вечера, загибает только рукав кофты — бинты снова натягивать было слишком лень. Легкий перламутровый блеск играет на солнце так отчетливо и волшебно, и пока не спешит перекрашиваться в черный, переливаясь пастельными тонами. Саито медленно открывает глаза незаметно для Дазая, немного подается вперед и с легкой улыбкой наблюдает за тем, с какой невообразимой красотой выводится ее фамилия на предплечье мужчины. Жаль только, что ощутить проявление она не может, но даже так ее интерес оказывается вполне себе удовлетворен. — Спасибо. — едва уловимо шепчет Осаму, и Саито его не слышит, но немую благодарность ощущает каждой клеточкой своего организма, и не может не улыбнуться ему в ответ, пусть мужчина и не сводит непроницаемого взгляда с уже выведенных раз и навсегда витиеватых кандзи. — Для этого и нужны родственные души, не так ли? — добродушно отзывается Саито, когда солнце окончательно скрывается за горизонтом, а последние лучи едва освещают улицы. — Чтобы помогать друг другу преодолевать трудности и становиться для другого человека своеобразной опорой? — горько выдыхает Наоки, а потом поднимается с плетеного кресла, но не спешит скидывать теплый плед с плеч. — Наоки. — неосознанно зовет девушку Дазай, все еще находясь под впечатлением от ее поступка. Великодушного поступка, как ни крути, и благодарность испытывать, кажется, уже ничто не сможет помешать, каким бы ужасным Осаму ни был или ни старался казаться. — Давай обнимемся, что ли? — игриво интересуется Наоки, и Дазай ведется, встает с насиженного места и позволяет уткнуться в свою грудь, крепко сжимая Саито в своих объятиях в районе плеч и талии. Где-то глубоко в груди растекается уютной теплотой чувство, не похожее ни на что испытанное раньше, и становится так тепло-тепло, так уютно-уютно, что Осаму впервые находится, понимает, что оказался на своем законном месте — рядом со своей родственной душой именно так и нужно себя ощущать, верно? — Спасибо тебе за все. — Пожалуйста. — смеется в ответ Саито, мягко проводя рукой по спине Осаму, отчего Дазай подается ближе к ней, эгоистично желая впитать всю ее теплоту, ласку, нежность — всю девушку полностью в себя. — Больше ни для чего я тебе не нужна, верно? Теперь ты свободен. Поздравляю. Поначалу Осаму, окрыленный великодушием, посланным ему самими небесами, даже не вдумывается в смысл слов девушки, и продолжает ее прижимать к себе. Наоки начинает отстраняться, и Осаму поддается ее желанию, отпускает в ответ, хоть и не хочется, а потом смотрит в печальные, чуть ли не полные слез серые глаза, ловит в желтоватых крапинках горечь, и еще раз прокручивает ее слова в голове, тщательно анализируя высказывание. Саито требовательно ведет Дазая к входу в свою комнату, оставляет потерянного мужчину в коридоре и закрывает прямо перед его носом дверь. Выкрутилась. Нашла способ, как отказаться от Дазая так, чтобы он больше ничего и предъявить не смог. Осаму еще раз прокручивает ее последние слова и все произошедшее за вечер и понимает, что Саито просто-напросто прощалась с ним. Казалось бы, вполне себе логичный исход их истории, построенной на постоянной игре с чувствами другого человека, и очевидный конец, удовлетворяющий их обоих. Но тогда почему в груди вновь все обрывается? Почему всепоглощающая пустота вновь возвращается? Он добился от Наоки всего, чего хотел. Так что теперь ему было нужно?