Часть 1

Драко Я всегда думал, что Грейнджер — как заноза в пальце. Слишком правильная. Слишком светлая. Слишком близко к Поттеру, чтобы не вызывать раздражение. Но Люсиль была другой. Грейнджер — да. Всегда раздражала меня. Слишком умная и такая же выскочка как ее сестра. Но при этом слишком глупая, что меня в ней и бесило до тошноты правильная девочка, везде таскается с этими Уизли. И при этом… слишком красивая, чтобы я не замечал ее в толпе. С первого курса я издевался. Подкалывал. Давил. Но никогда не мог сильно задеть её. Я не мог. Не посмел бы. Флэшбеки 1-4 курс. Первый курс. — Ты, наверное, потерялась, Грейнджер. Библиотека на три поворота влево. Хотя нет — туда, где не воняет грязнокровками. Я резко оборачиваюсь. — А ты, наверное, всё ещё ищешь мозги, Малфой? Так началась наша война. Каждый день — слово против слова. Яд против язвы. Он — с вечным презрением в глазах. Я — с вечным желанием доказать, что он ничто без отца и фамилии. Второй курс. Мы столкнулись в коридоре. Он уронил мою сумку. Специально. Я при всех сказала, что у него лицо хорька. Он тихо прошептал: — А у тебя глаза предательницы крови, Грейнджер. Они слишком добрые для таких, как ты. Я тогда не поняла, почему это прозвучало… не так, как должно было. Третий курс. Мальчик из Пуффендуя пригласил меня на пикник у озера. Он не дошёл. Оказалось, у него “неожиданно” случилось отравление — после того, как кто-то подменил его завтрак. Я знала, кто это. Он смотрел на меня с астрономической башни. Не извиняясь. Только глядя, как волк из тени. Четвёртый курс. — Грейнджер, с таким лицом тебе светит только библиотека и ни один парень на тебя не посмотрит, — усмехнулся он, когда я поправляла волосы у витража. — Не всем же покупать популярность за деньги, Малфой. — Ты с каждым годом становишься всё… опаснее, — выдохнул он, почти не слышно. Он начал вмешиваться в каждый разговор, который был у меня с противоположным полом. Когда Симус пригласил меня в Хогсмид — Малфой “случайно” облил его чернилами. Когда Эван Розье принёс мне шоколад — тот оказался проклятым. Когда один смелый слизеринец попытался со мной пофлиртовать — Малфой молча оттолкнул его плечом, проходя мимо. Глаза — пустые, губы — сжаты. Драко Они смотрели на неё. Эти… мальчишки. Как будто им позволено. А мне — нет. Я тону этом: хохочу с Крэббом и Гойлом, швыряюсь ядом в сторону Поттера, проклинаю фамилию Грейнджер. Но когда она смеётся — внутри всё сжимается. Я не могу… Я не должен влюбляться в неё. Если отец узнает — он меня разорвёт. Если Люсиль узнает — она меня отвергнет. Поэтому я делаю единственное, что умею: отталкиваю. С каждым годом — всё сильнее. Но не могу позволить ни одному идиоту приблизиться к ней. Никто из них не знает, что её смешит. Что она теребит рукав, когда нервничает. Что она сжимает книгу слишком крепко, когда читает сцену про смерть. Как она закусывает нижнюю губу, пока читает в библиотеке. Я знаю. Я вижу. И я сгораю. А на пятом курсе всё стало хуже. Она… изменилась. Никогда не забуду, как она вошла в Большой зал в сентябре. Волосы — чуть длиннее. Улыбка — взрослее. Фигура… черт побери… проклятье. И как посмотрели на неё Эдвард из Рейвенкло и тот гриффиндорец, который всегда тащится за Гермионой. И как Фред Уизли — этот клоун — подошёл к ней с цветами. Я почувствовал, как будто кто-то вырвал мне сердце. Глупо, правда? Я ведь не должен был чувствовать ничего. Я прятался за колкостями. Смеялся, когда слышал, что она идёт на бал с Фредом. Говорил Пэнси, что мне плевать. Но мне не было плевать. Когда наступил бал, я был готов к худшему. Но не к этому. Она вошла в зале в сереврянном платье. Её глаза — отражали каждую свечу. Она смеялась. Танцевала. А он — Фред — держал её за талию. Я сидел за столом со сжатыми кулаками, а Пэнси болтала с Блейзом. Я ничего не слышал. Я только видел её. С каждым танцем я напивался. Огневиски в бокале исчезал как вода. Я уже не знал, кого ненавижу больше: её, Уизли, или себя. Когда он ушёл танцевать с Анджелиной, а она осталась у стены, я встал. Не думая. Не чувствуя. — Грейнджер. — Голос сорвался. Она обернулась. — Что, Малфой? Пришёл испортить мне вечер или сказать, что платье мне не идёт? Я не ответил. Я просто посмотрел. Долго. Черт. Слишком долго. И затем — протянул руку: — Потанцуем? Она колебалась. Потом взяла. И в этом прикосновении было больше огня, чем во всей этой чёртовой школе. Мы кружились под медленную музыку. Она не улыбалась. Только смотрела. А я пытался не разрушиться прямо там. После танца она ушла. Такая красивая. Такая родная и чистая. Под руку с Уизли. Он держал тебя. Он смотрел на тебя, как будто ты принадлежишь ему. А я хочу, чтобы ты принадлежала мне. ***Позже той же ночью. Я пришёл в её спальню. Пьяный. Разбитый. Она открыла. Не удивилась. Я упал рядом. Схватил за талию. — Просто дай мне забыть, — прошептал я. — Только на одну ночь. Я не выдерживаю. Я не должен тебя любить, Люс, но… всё во мне болит. И она прижалась ко мне. Не задавая вопросов. А я всю ночь держал её, чтобы смыть с себя всех, кроме неё. *** Туалет Плаксы Миртл. Январь. Пятый курс. От третьего лица Громкий хлопок двери. Слабый звон упавшего стекла. И тишина, глухая, как после крика. Люсиль Грейнджер остановилась, уже собравшись выйти из туалета. Что-то было не так. Именно этот запах — кровь. Страх. Тот самый аромат, от которого щемит в груди. Она медленно вернулась внутрь и увидела его. Драко Малфой. Он сидел на полу, прислонившись к раковине. Белоснежная рубашка пропитана кровью. Галстук затянут на шее так, словно вот вот задушит его. Лицо мертвенно-бледное. Глаза — стеклянные. — Малфой? — Она сказала это скорее по инерции, чем из сочувствия. Он поднял на неё взгляд. Холодный. Безжизненный. И всё же в нём было что-то. — Убирайся, Грейнджер, — процедил он. — Это не твоё место. Не твоё дело. Уходи. Люсиль — О, так мы теперь не обмениваемся колкостями? Жаль. Я так ждала, когда ты опять назовёшь меня “грязнокровкой”. — Я скрещиваю руки. — Или тебе кровь мешает придумывать оскорбления? Он резко поднимается, но сразу спотыкается. Он слаб. И, я понимаю, испуганный и разбитый. — Почему ты всегда… лезешь, куда не звали? — Потому что ты сидишь на полу в луже крови, Драко, — в голосе моём нет злости. Только усталость. — Потому что ты не должен быть здесь один. Он отворачивается, рука судорожно дёргает галстук в попытке избавиться от него. — Уходи, — повторяет он, тише. Я не двигаюсь. — Ты всегда гнал меня прочь. С первого курса. Обзывал. Презирал. Говорил гадости мне и моим друзьям, Гермионе, Рону и Гарри… Но со мной ты был… иначе. Он не отвечает. Только тяжело дышит. Как будто ему не хватает воздуха в лёгких. — Ты всегда знал, что я вижу тебя. Таким, какой ты есть. Не маску ,которую ты носишь. Не фамилию. Тебя. ***Драко Это неправильно. Всё это. Она — светлая. Чистая. Она не должна видеть — меня. Но я хочу, чтобы она осталась. Чтобы не уходила. Чтобы хотя бы один человек на этом чёртовом свете видел меня не как солдата, сына, слугу… а как мальчишку, который не нуждается в помощи. — Я сделал это, — говорю, срываясь. — Я заклял шестикурсника… кровь хлестала, как из мясника. Я не хотел, Люс… клянусь, не хотел. Я впервые произношу её имя. Она замирает. Потом подходит. Садится рядом. Так близко, что её плечо касается моего. От третьего лица В школе их знали как врагов. Он насмехался над ней на зельях. Она язвила в ответ в библиотеке. Он обзывал её «наполовину умной, наполовину предательницей». Она в лицо называла его «куклой отца». Но никогда — никогда — он не причинял ей настоящего зла. Даже когда унижал Поттера — её друга. Даже когда мрачно пялился на Гермиону и Рона. Он всегда обходил Люсиль, будто не мог себе позволить сделать ей больно. — Я не хотел, чтобы ты привязывалась ко мне, — шепчет он. — Я не мог… не должен был быть рядом. Ты заслуживаешь кого то, кто будет лучше меня. Не таких, как я. Она оборачивается к нему. Лицо — не злое. Не испуганное. Просто тихое. Пронзительно понимающее. Он поднимает глаза. Медленно. И впервые по-настоящему смотрит на неё. Не через маску. Не через страх. А как мальчишка, который хочет быть увиденным. Они долго сидят в тишине. Иногда молчание — громче всех слов. Иногда один взгляд — это всё, что нужно, чтобы разрушить вражду. И в этот момент… что-то в них двоих необратимо меняется.