Рождение Азэра Трэйна

– Расскажите о вашем детстве. Демон усмехнулся и опустил глаза. Зачем он здесь? Он же знает, что ему не смогут помочь, ему этого и не нужно. Он не хочет ничего менять, не хочет быть "нормальным". Безумие привело его в ряды адской элиты, благодаря нему Трэйна боялись, уважали и боготворили, с его помощью Азэр добивался всего, чего хотел, был неприкосновенен и всегда в центре внимания. Так зачем от него избавляться? Здесь он только потому что испытывает к психологу странные, ранее не знакомые чувства. При первом взгляде на неё демон понял, что ему совсем не хочется ей вредить. Впервые мысль о пытках казалась какой-то неправильной, а об убийстве — немыслимой. Она ему никто, но почему-то кажется, что они знакомы по меньшей мере вечность. В голове не укладывалось, что страх в чужих глазах вызывал у него не удовольствие, а некую обиду. Азэр никак не мог понять, что чувствует по отношению к этой женщине, ему эта неопределённость была омерзительна, она злила. Поэтому сейчас он здесь — познаёт себя через эту особу, что сидела напротив. Когда он рассказал о своих раздумьях лучшему другу, тот лишь рассмеялся и спросил: «Ты чё, влюбился?» Как только Трэйн допустил, что это может быть возможно, стало ужасно плохо. Резко бросило в жар, потом в холод, от одной этой мысли было физически больно. Разные чувства накрыли тогда: страх, злость, отвращение... А потом он успокоился и счёл, что это может быть интересным. Она говорила, что не может помочь, что ему нужно к психиатру, но Трэйн был уверен в обратном: только она могла что-то в нём исправить. Потому что он был бы не против. Рядом с этой женщиной становилось как-то удивительно спокойно, все вокруг переставали раздражать, жажда крови становилась практически неощутимой. Азэр сам понимал, что становится мягче, стоит её образу всплыть в памяти. Словно тёплый пластилин, был готов принять любую форму в её руках — ей нужно было просто захотеть. Но она не хотела. Это, на удивление, вызывало досаду. Все знают, что Трэйна невозможно подчинить — его можно только приручить, и только если он сам того захочет. Поначалу желание быть прирученным этой женщиной ужасно злило, но Азэр довольно быстро смирился с тем, что ему этого хочется, и принял собственные чувства как есть. Всё это было очень странно. Почему именно к ней он испытывает столь непонятные чувства? Она не была какой-то удивительно красивой — Величайший Убийца всех времён и измерений знал много куда более привлекательных особ. Многие другие женщины, да и некоторые мужчины, вызывали у него больше эстетического удовольствия, чем она. Нельзя сказать, что Алиса не была красивой — просто она была... обычной. И она была такая вся: не сказать чтобы очень умная, но и не глупая; не зло во плоти, но и не ангел в человеческом теле. В ней будто не было индивидуальности, не было искры. Деревенская девчонка из обычной семьи, перебравшаяся в город для поступления в институт и обучения на психолога, с обычным увлечением в виде коллекционирования и изучения различных магических кристаллов, которые в нашем измерении не редкость. В меру истеричная, в меру меланхоличная, в меру жизнерадостная и понимающая. Она даже боялась его, как все остальные. Азэр знал много женщин, от которых голова шла кругом. Они были яркими, незабываемыми. Некоторые из них отличались умом — с ними можно было часами вести беседы на самые разные темы, обсуждать вечное и мимолётное. Некоторые из них были удивительно харизматичными — они умели располагать к себе людей, вести их за собой — прирождённые лидеры. Некоторые из них были невообразимо креативными — они находили такие выходы из ситуаций, до которых другие никогда бы не додумались, они были творческими личностями и создавали шедевры, от которых сердце трепетало. Некоторые из них были сильными — мало кто мог пережить то, что могли они. Эти особы держали удар, с достоинством принимали всё, что им преподносила судьба, тащили на своих плечах невообразимую ношу и всё равно держались. Трэйн вообще много невероятных женщин знал, за которых любой бы душу продал — все они были по-своему интересны и незабываемы. Они были неповторимы, индивидуальны, были личностями с большой буквы. Про Алису он такого сказать не мог. Что он только в ней нашёл? Она по всем пунктам не дотягивала. По сравнению с его модельной внешностью — серая мышка. По сравнению с его злобным гением — простушка. По сравнению с его статусом — никто. Завести с ней отношения — всё равно что привести в роскошный особняк дворовую собаку. Эта женщина даже не относилась к его любимому архетипу людей — так называемым "овечкам". Слишком истеричная, она будет сопротивляться и кусаться, до последнего строить из себя чёрти что. У неё не его любимый цвет волос — они вообще крашеные. У неё не его любимый цвет глаз. У неё не его любимый тип личности. Она не будет плакать так, как нравится ему. Она не будет стонать так, как нравится ему. Она не будет одеваться и вести себя так, как нравится ему. В конце концов, в силу своей строптивости она не будет его слушаться — слишком много у неё комплексов и тараканов в голове, чтобы признать правоту другого человека. Вся она какая-то будто не для него — они слишком разные. Тем не менее он хотел видеть в своём особняке только эту дворняжку, наплевав на всё и всех. Он — абсолют, и только его мнение и его желания имеют достаточный вес для того, чтобы как-то влиять на его жизнь. Всё остальное — пыль. Поэтому он здесь, поэтому он отвечает на её вопросы: чтобы подобраться поближе, чтобы расположить к себе, а потом взять и забрать себе. Кто бы что ни говорил, а это была охота, и все знают, что Трэйн — превосходный охотник, он всегда добивается чего хочет. Если для того, чтобы поймать эту неведомую зверушку, нужно вспомнить свой худший период своей жизни — так тому и быть. – Насколько подробно мне рассказывать? – Как сочтёте нужным, — Алиса щёлкнула ручкой, поудобнее устроила блокнот на коленях и продолжила: — главное — не врите. – Ну как бы я посмел? — губы сами растягиваются в улыбке, а глаза щурятся. Женщина всего на секунду заглядывает в его глаза — её взгляд полон презрения. Слишком дерзко для обычной девчонки, но ничего, он стерпит, он привык к подобным взглядам. Через мгновение она отводит взгляд немного в сторону и вновь становится спокойной и безэмоциональной. – Однажды одинокому мужчине надоела родная земля. Всё уже приелось и казалось таким серым и до осточертения знакомым. Он решил начать путешествовать по миру, побывать в самых разных уголках измерения. Он был искателем и долго на одном месте оставаться не любил. Так и жил бы он, и умер одиноким волком, если бы однажды в своих скитаниях не встретил девушку. Она была юна, красива и так же одинока, как и он сам. Она росла в посёлке городского типа, и контингент там был не очень: нормальных парней практически не было, одно быдло, так что неудивительно, что на фоне них он выглядел ангелом, сошедшим с небес. Они быстро влюбились друг в друга, так же быстро сыграли свадьбу. К сожалению, она в своё время не отнеслась с должной осторожностью к его скверному характеру, склонности к насилию, ненависти к её способностям, о которых он тогда не знал, и его ветреной натуре, а он, из-за того, что был приезжим, не знал её репутацию или игнорировал все тревожные звоночки — кто знает. Влюблённым свойственно идеализировать свой предмет воздыхания. И в один роковой вечер они перешли черту, после которой пути назад не было — зачали ребёнка. Трэйн наблюдал за реакцией Алисы так же, как она следила за его. Тишина висела несколько секунд, пока они смотрели друг другу в глаза. Затем Азэр продолжил: Планы вместе путешествовать рухнули в тот момент, когда девушка заявила о беременности. Они решили переехать в дом в городе, что достался девушке от покойного деда. Дом был не в лучшем состоянии, не очень большим, с маленьким затхлым подвальчиком, и находился он не в самом благополучном районе. Рядом были территории разных банд и неблагополучные кварталы — те самые, в которых люди после выпуска из школы либо губят жизнь различными веществами, либо садятся в тюрьму на пожизненное. Мужчина к себе на родину отвезти жену не мог или не хотел по тем или иным причинам — я уже не помню, чем он это оправдывал. Его там попросту не ждали. Тогда ни он, ни она не знали, что застрянут там до конца жизни, и не знали, какую большую ошибку совершили, однажды повстречавшись. Через несколько месяцев родился я и моя сестра-близняшка — Аврора. Тогда ещё всё было неплохо: родители любили друг друга, работали и строили планы на будущее. Впрочем, я этого не помню — просто так говорили родители, когда я стал постарше. Так и жили несколько лет. Потом мать снова забеременела, и всё вроде бы было неплохо, пока... Слова неожиданно застряли в горле. Весь энтузиазм куда-то улетучился, и желания продолжать не было. В памяти всплыли неприятные картинки, сбивая последовательность мыслей. Алиса с интересом вопросительно смотрела на него, но ничего не говорила. Трэйн опустил взгляд, чтобы собраться с мыслями, и через пару мгновений продолжил: — Пока отец не узнал о том, что у нас с сестрой белые зрачки. В детстве эту способность контролировать невозможно. Скандал был жутким, ведь он всей душой искренне ненавидел существ с белыми зрачками из-за нашего прошлого... Ну, знаете, наши предки в истории оставили след как самые жестокие и безжалостные существа. Начиная от самых больших и влиятельных стай оборотней, разрушавших деревни простых людей, до современных террористических организаций — этим зачастую управляли обладатели белых зрачков. Стариннейший род, чьи выродки вселяют страх в сердца простого люда и вырезают без всякой жалости тысячи жизней. Моя мать свою принадлежность к этому роду скрыла, но всё стало явным, и это не повлекло за собой ничего хорошего. Мы в одночасье стали ему отвратительны. Он не ушёл, не смог оставить нашу беременную мать с двумя детьми, но любви от него с тех пор никто из нас не получал. Какое-то время спустя родились Ричард с Адель. Они появились уже тогда, когда всё шло под откос. Некоторое время спустя мать поймала отца на измене, и всё стало ещё хуже. Он тогда совсем уж не ласково высказал ей, что ни она, ни мы ему не нужны, и что по отношению к нашей семейке он испытывает только ненависть, отвращение и презрение. Сказал также, что останется тут только до тех пор, пока не выполнит свой отцовский долг — вырастит нас, и что как только Ричарду и Адель стукнет восемнадцать, он исчезнет, и никто из нас его больше не увидит. Насчёт самой измены сказал, что моя мать ему стала отвратительна после того, как врала ему несколько лет, что он её больше не любит и хранить ей верность не намерен. Поставил ей ультиматум: терпи или разводись со мной, но тогда я уйду и оставлю на тебе четырёх выблюдков. — Она выбрала терпеть, — Азэр поднял взгляд обратно на Алису. Он был серьёзен и угрюм, на лице девушки же отражался робкий интерес и какое-то... сочувствие. Не хватало ещё, чтобы его жалели. Это ещё только начало, он тогда ещё не был в сознательном возрасте и эту часть истории рассказывал, основываясь на словах родителей. Устроившись на диване поудобнее и вновь спрятав глаза, демон продолжил: Мать старалась смириться с холодностью и презрением со стороны мужа, но не смогла. Вся эта история разбила ей сердце, и она стала искать утешение на дне бутылок. Примерно в то время банды начали расширять свои территории и облюбовали наш район. Быстро выросла преступность, на улицах стало небезопасно: куча людей с оружием, наркоманов, продажных копов и прочих “прелестей”. Мать с отцом очень много ругались — практически постоянно, днём и ночью. Мать стала часто в порыве ярости уходить из дома на долгое время — никто не знал, куда и как долго её не будет. Затем она возвращалась не в адеквате от алкоголя, а потом и вовсе под кайфом. Они с отцом на этой почве ещё сильнее начинали ругаться — и всё по кругу. День за днём, год за годом. Я практически не помню мать трезвой. Бывали дни, когда ей становилось совсем плохо, и она клялась бросить. Тогда она какое-то время правда не пила, и они с отцом даже будто не ненавидели друг друга в этот момент. А потом она снова падала в эту бездну. Её уволили с работы за пьянки и наркотики, а ещё за связь с бандами, вроде. Так нас стал обеспечивать только отец. Мать иногда приносила какие-то деньги, но откуда она их брала — никто из нас не знал и лишними вопросами не задавался. Жили очень бедно, сколько себя помню. Класса до пятого я не представлял себе, что такое сладкое — его у нас дома не было никогда, как и многих других продуктов. Мы экономили вообще на всём, на чём только было можно: нас ругали за лишний раз включённый свет, за лишний раз включённую воду или за слишком горячую воду, за рисунки в тетради или опечатки с ошибками, потому что это тратит чернила в ручке. Насилие в нашей семье было нормой. Помимо вечных криков, обвинений, унижений и оскорблений, нас часто били. Такие мелочи, как подзатыльник, можно было получить вместо завтрака, а порку — вместо ужина. Бил в основном папаша, и лупил он нас практически за всё. Сёстрам доставалось меньше — по отношению к ним отец был терпимее, чем ко мне с Ричардом. Пока девчонок в основном таскали за волосы, о нас чуть ли не мебель ломалась. Больше всего получал Ричард. Вот уж не знаю, чем он папаше так не угодил, но били его практически каждый день — сильнее и дольше, чем всех остальных. Я старался защищать его в меру своих детских сил, но по итогу только получал в придачу и ещё больше злил этого козла. Были дни, когда бедный Ричи не мог ходить в школу из-за побоев — не потому что не хотел, а потому что физически не мог встать с кровати. Полиция к нам часто заходила, обычно из-за матери. Когда она особенно сильно буянила, соседи вызывали копов, и её иногда даже забирали, но редко и ненадолго. В такие дни отец был особенно злым, и не дай Боги, кто-то из нас попадётся на глаза — либо ему самому, либо тем более полицейским. Факт домашнего насилия тщательно скрывался, несмотря на свою очевидность. Мать тоже била временами, но от неё зачастую доставалось именно сёстрам. Её отношение к нам всегда зависело от настроения и от прошедшего дня. Сегодня она тебя любила, завтра — ненавидела, а послезавтра пыталась убить из-за переполняющего её чувства любви. Помню, однажды она бросила в меня пустую бутылку, но промахнулась, и та в дребезги разбилась, а папаша заставил меня встать на осколки голыми коленями, потому что, по его словам, это была моя вина, что в доме из-за этого беспорядок. Когда мы стали учиться в школе, у отца появилась целая куча причин наказывать нас, хотя на деле у него она была всегда одна — наше существование. С полученной четвёркой было страшно возвращаться домой, но если придёшь на пару минут позже обычного — будет ещё хуже. С тройкой или двойкой шли домой как на эшафот, зная, что ждёт дома. Возвращаться вообще не хотелось никогда. Порой смотришь на часы и понимаешь, что до конца уроков осталось меньше двадцати минут, и становилось физически больно от мысли, что скоро нужно уходить. Бесконечный стресс, страх, злость и слёзы. Понятия дома, где всегда тепло, безопасно и царит любовь, у нас не было никогда. Что такое любовь — мне непонятно до сих пор. Мы бежали из дома в школу со всех ног, а когда приходило время возвращаться, мы молча, медленно ковыляли по загаженным улицам, любуясь кучей нариков, мусора и прочим. Впрочем, даже эта картинка была приятнее, чем бухая мать на диване и озлобленный отец, оттирающий с пола последствия маминой пьянки. С меня, как со старшего сына, папаша требовал больше всего. Он нагрузил меня половиной домашних дел ещё с самого детства, из-за чего мне пришлось рано повзрослеть. Я следил за младшими и за Авророй, делал с ними уроки, проводил уборку, убирал за матерью, помогал ему в меру сил с починкой всякой техники и так далее. Сложнее всего мне давалась готовка, которую мне иногда поручали. Сколько бы я ни старался — всегда всё валилось из рук, всегда получалось что-то лишь отдалённо напоминающее еду по внешности и по вкусу. Не сказать, что папаша готовил сильно лучше, но это не мешало ему бить меня, когда ему не нравился результат. А ему он всегда не нравился. Осознанно ослушаться отца было чем-то немыслимым, а забыть о чём-то или не успеть выполнить какое-то поручение до его возвращения было равносильно смерти. Каждый раз, когда раздавался звук открывающегося замка входной двери, а тебе ещё нужно было вымыть пол или ты вспоминаешь, что забыл достать что-то из морозилки, — от страха чуть ли не кишки выворачивало. Стоило нам что-то не так сделать, как он вновь начинал свою тираду о том, что все мы блядские выродки и отродье, что всем нам место в аду, и что мы все подохнем ещё до тридцати, как последние плешивые псы — сдохнем под забором от передозировки, никем не любимые и никому не нужные. И стоило тебе заплакать от накопившейся внутри обиды и злости, как тебе сразу же прилетало за то, что ты тряпка и нытик. Потом лежишь на холодном полу в позе эмбриона, в луже собственных слёз и крови, трясёшься от всех разрывающих тебя эмоций и молишься о том, чтобы прямо здесь и сейчас умереть, лишь бы это всё закончилось раз и навсегда. Трэйн замолчал на какое-то время — шумное дыхание разрывало тишину. Психолог смотрела на него. Очень странно было видеть его таким. Чтобы такой человек так открыто говорил о своём прошлом... Это было удивительно и даже вдохновляло. Постепенно его дыхание стало ровнее и тише. Тогда он продолжил: — Из-за вечных проблем с деньгами я очень рано начал работать — мне тогда было двенадцать. Я помогал соседям по всяким мелочам: кому машину помыть, кому с лужайки мусор убрать, иногда кто-то уезжал на несколько недель — я им цветы поливал. Был мальчиком на побегушках. Аврора чуть позже тоже стала подрабатывать — так мы как-то пытались помочь отцу. Он, разумеется, не мог в одиночку справиться с нами четырьмя и нашей матерью-алкоголичкой и наркоманкой. Мы часто воровали, потому что, сколько себя помню, жили впроголодь. Воровали много и отовсюду. Что-то брали, чтобы съесть, что-то — для обмена. Обычно всё проходило гладко, и совесть нас никогда не мучила, но бывали случаи, когда сухими из воды выходить не получалось. Везло, когда соседи, родители других детей или учителя жаловались матери, потому что она была на нашей стороне и вскоре об инциденте забывала. Ну а если отцу... В каждой нашей провинности, даже самой маленькой, он видел подтверждение своих слов о том, что мы лишь жалкие ублюдки и отродье. А уж в подобные моменты он становился просто беспощаден. Помимо физического насилия и бесконечных оскорблений, у него было ещё одно излюбленное наказание: в подвале, ещё от прадеда, остался стеклянный шкаф — одним Богам известно, для чего он ему был нужен — но в моём детстве он использовался как карцер. За плохое поведение отец запирал провинившегося там на несколько дней без еды и воды, запрещая остальным спускаться к нему. Так мы сидели в сыром подвале в этой стеклянной коробке, где было только ведро и тоненький матрас, в полном одиночестве, истощённые от вечного недоедания, и просто надеялись, что о нас не забудут. А папаша мог. Иной раз на третий день подойдёшь к нему узнать, как там сестра или брат, а он так задумчиво на стену посмотрит, пробормочет что-то вроде: «Да, точно», — и уйдёт в подвал. Мать всегда была в таком неадеквате, что обычно не замечала, что кого-то не хватает. После заточения возвращаешься в школу, учителя спрашивают, почему тебя не было, а ответить на это всегда нечего. Каждый из нас справлялся как мог, и на всех нас это сильно повлияло. Аврора долгое время занималась селфхармом, а потом стала забываться в объятиях разных мужчин, зачастую значительно старше себя. У Ричарда из-за постоянных издевательств развились тяжёлые психические отклонения. Вечные перепады настроения, он будто лишился инстинкта самосохранения и просто перестал чувствовать боль. Когда его били, он уже не кричал, не сопротивлялся — только улыбался и иногда смеялся, а потом вставал на ватных ногах, весь в крови, как ни в чём не бывало, и нарывался снова, пока в какой-то момент уже физически не мог подняться. Много раз мы думали, что он умер, но он приходил в себя и улыбался, и смеялся из последних сил, а в глазах его была пустота — будто он вправду мёртв. Такой неживой взгляд, пробирающий до мурашек. Меньше всего это сказалось на Адель, но она и получала меньше всех, поскольку была тихой, послушной и незаметной. Она стала заниматься шантажом — белые зрачки к этому очень располагают. Ими отец нам запрещал пользоваться, говорил, что только если мы навсегда о них забудем, у нас есть шанс стать нормальными людьми. Ну а я... Когда был помладше, забывался в книгах и различных статьях. Я много времени тратил на учёбу, потому что это помогало мне уйти от реальности. Меня за знания и ответственное отношение к предметам любили учителя, но недолюбливали одноклассники, потому что меня всегда ставили им в пример и потому что я всегда напоминал про домашнее задание, если учитель забывал. Меня считали задротом, ботаником и подлизой. Но пока они дома расслаблялись в кругу любящей семьи или играли с друзьями, я, придя домой, мог найти покой лишь в уравнениях или параграфах из учебников. Порой я перечитывал учебники по несколько раз за год — делал всё, лишь бы забить мысли чем-то, не связанным с очередным скандалом из-за какой-то ерунды. У меня были большие проблемы с общением всё детство, поэтому друзей в школе я себе не нашёл. Были те, кто относился ко мне нормально, были те, кто меня избегал, были и те, кто ненавидел. Но в основном меня просто не замечали. Называли грубым, холодным и замкнутым. Пару раз кто-то подходил ко мне познакомиться, поболтать, но я всегда воспринимал окружающих как угрозу, даже если на то не было причин, поэтому таких быстро и грубо посылал куда подальше. Как мне говорили, у меня была проблема с эмпатией, мне сложно давалось понимание чужих чувств, и сам я не умел правильно реагировать. У нас в школе был театральный кружок, или, как его называли, «кружок актёрского мастерства» для всех желающих. Занятия проходили после уроков и были абсолютно бесплатными. Мать всегда хотела, чтобы я стал актёром — они с отцом вечно об этом спорили. Поэтому, когда она узнала про этот кружок, заставила меня записаться. Я сначала упирался, потому что боялся, что если буду задерживаться, в момент, когда отец вновь разозлится, я не смогу защитить сестёр и брата. В конечном счёте сдался под напором матери и стал ходить туда трижды в неделю. Я делал успехи: я не умел правильно выражать эмоции — я научился их имитировать. Эти внеклассные занятия стали для меня островком спокойствия, местом, где можно было забыть, кто ты есть, и стать кем-то другим, примерить чей-то образ. Я был лучшим в кружке, часто меня отправляли на конкурсы, и главные роли всегда доставались мне. Казалось, что это — единственное место в мире, где меня любили и где я мог проявить себя. Мать ликовала, а отец на удивление стал немного мягче, когда у меня начало что-то получаться. Но ни один из них ни разу так и не пришёл посмотреть ни одно из моих выступлений. Я стал в этом так хорош, что иногда действительно забывал, что это всё лишь образ персонажа. И эти моменты были лучшими в моей жизни — моменты, когда я не был собой, когда не был тем выблюдком и отродьем, которое во мне видели все. Ложь и игра стали прямым продолжением меня, въелись под кожу, текли в венах. Я научился верить в собственную ложь — верить искренне и настолько сильно, что правда попросту терялась. Я стал замечать, что некоторые черты в тех или иных образах мне нравились больше остальных, меня тянуло к ним, и отыгрывать их было приятнее прочих. Тогда я решил собрать свой собственный идеальный образ. Хотел собрать все черты, что мне так нравились и были присущи самым сильным и влиятельным персонажам сценки. Я потратил на это много лет и на протяжении этого времени учился принимать этот образ. Несмотря на страх и неуверенность, делал самые разные вещи, стараясь вжиться в этот образ. У меня получилось со временем. Он стал моим продолжением, моей второй кожей, стал лучшей версией меня. Он стал практически моей второй личностью — ожил и приходил, когда было нужно. Я даже имя ему дал. Оно отличалось от моего всего на одну букву, и на слух разницы не было, но для меня это было важно, потому что он сильно от меня отличался. Он был лучше. Был бесстрашным и уверенным, был сильным и рассудительным, был харизматичным, рискованным и жестоким. И он не раз меня спасал. Трэйн замолчал и поднял глаза на психолога. Она сидела и смотрела на него как-то настороженно. Алиса заметно напряглась, но, заметив взгляд демона, замешкалась, заёрзала на месте и опустила взгляд на блокнот. Убийца продолжил: — Например, в школьные годы мне пришлось пережить буллинг от пары ребят из старших классов. Они были на несколько лет старше, и вот уж не помню, с чего на меня обозлились, но жизни они мне не давали долго: воровали мои вещи, задирали и смеялись, оскорбляли меня и мою семью, угрожали, а иногда и били. Всячески измывались надо мной, а один из них глаз положил на мою сестру Аврору. Вначале было страшно, а потом, с формированием образа, стало проще. Он помогал всё это пережить и со временем стал неотъемлемой частью меня. В какой-то момент книг и практики в актёрском мастерстве стало не хватать, чтобы забыться. Первый раз мать дала попробовать алкоголь, когда мне было двенадцать-тринадцать, а травку — лет в четырнадцать. Тогда и подсел. Мир ощущался по-другому: всё казалось неважным и таким простым, голова становилась чистой и лёгкой, когда все мысли рассеивались. Оставалось лишь невесомое, обманчивое ощущение спокойствия и счастья. Так я стал подрабатывать курьером и познакомился с многими сомнительными личностями. Попав в плохую компанию, мне было удивительно хорошо с ними, несмотря на то, что многие из них были значительно старше, влиятельнее и жёстче меня. Именно эти люди дали серьёзный толчок развитию моей личности, научили многому из того, что я знаю. Мы выезжали в лес стрелять по банкам из настоящего оружия, вскрывали замки на скорость, они учили меня драться, а потом мы устраивали спарринг. Они рассказывали, как совершать преступления так, чтобы не попасться полиции, о различных лазейках и манипуляциях. Мы с ними хорошо сдружились, и мне было с ними комфортно и интересно. Чем больше я общался с ними, тем больше замечал, что меняюсь. С каждым днём всё больше и больше чувствовал, что та часть меня, что раньше появлялась не так часто, сейчас крепнет. Я не стал этому сопротивляться. Они также рассказали, где в доме лучше всего прятать травку и оружие — что было для меня важно, поскольку отец проводил регулярные обыски после того, как кто-то из нас первый раз попался на краже. Он часто копался в наших вещах, проверял комнату и телефон, так что личного пространства как такового у нас не было. Папаша старался всех нас контролировать, он был для нас больше надзирателем, чем родителем. Ничего нельзя было сделать без его ведома, приходилось вечно отчитываться — где ты и с кем, что делаешь и зачем. Из-за этого моё общение с той компанией сильно затруднялось — приходилось врать и что-то придумывать. В те годы я всё время боялся, что он найдёт заначку или узнает, где я на самом деле и с кем. Были основания полагать, что тогда бы он меня просто убил. Он часто этим угрожал и, судя по его отношению к нам, хотел этого и был способен. Я помню момент, когда переступил черту и стал тем, кем являюсь вот уже множество лет. В тот день один из парней, что задирал меня в школе, посмел тронуть мою сестру. Она выбежала в подворотню, где я стоял и курил. Я её остановил и спросил, почему она вся в слезах. Аврора сказала, что её пытаются изнасиловать. Следом в подворотню вошёл Рич — один из тех подонков. Сестру я быстро отправил домой, а сам остался разбираться с тем гадом. Его моё вмешательство разозлило, и он полез драться. Тогда я ещё был не таким высоким и дрался не очень хорошо, да и он был старше, поэтому, когда меня прижали, стало страшно. Я был напуган, был в отчаянии и зол, поэтому переключился на белые зрачки, которые до этого скрывал. Рич в страхе отшатнулся от меня, но взгляда не отвёл, и я успел использовать одно из умений способности. Он корчился от боли, пока я смотрел и думал, что не могу его просто отпустить — что он всё расскажет, и тогда меня и сестёр с братом все возненавидят, так же, как ненавидел отец. Боялся, что папаша узнает и забьёт меня до смерти, что без моей защиты с Авророй, Адель и Ричардом случится что-то ужасное. И тогда я убил его. Убил и сбежал. Я вернулся домой сам не свой. На вопросы сестры отмалчивался, а потом всю ночь не мог уснуть. Когда состояние аффекта спало и стала возвращаться ясность ума, начал анализировать всё произошедшее. Стало жутко от осознания случившегося. Затем я поймал себя на мысли, что мне понравилось смотреть, как он страдает. После всех издевательств, после всех насмешек и оскорблений он получил по заслугам. Он считал, что лучше и сильнее меня, считал, что имеет право говорить мне, что делать, и за меня решать, кем я являюсь. И вот он — весь из себя такой крутой — лежал на грязном асфальте, ворочался от боли и орал резаной свиньёй. И только от меня зависела его дальнейшая судьба. Только я мог решать — жить ему или умереть. В моих руках была полная власть. Впервые в жизни я был хозяином положения. Это чувство меня пьянило. И это отчасти пугало. Пугало ту часть меня, которая ещё во что-то наивно верила и считала подобные игры в Бога зверством. Тогда я до утра ворочался без сна, мучая себя раздумьями и попытками разобраться в себе. Мне это удалось. Утром я как ни в чём не бывало встал и пошёл в школу. Этот день я считаю своим истинным днём рождения. Днём рождения меня — Азэра Трэйна, — демон вновь посмотрел на женщину напротив. Он сам не заметил, как его губы расползались в хищной улыбке, пока он рассказывал об убийстве Рича, но это заметила она. Убийца перебрался в лежачее положение и, устроившись на диване поудобнее, продолжил: – Причину смерти установить не удалось, но поскольку никаких ран, что могли стать причиной смерти, найдено не было, все сошлись на том, что всему виной остановка сердца. Аврора тогда сразу поняла, что это был я, но никому ничего не сказала. Потом, насколько лет всё было как обычно, но я чувствовал себя значительно лучше и увереннее, чем до этого. Знал, что в случае чего обидчики пожалеют, что связались со мной. Стал по ночам представлять различные ситуации, что казались невозможными, но так будоражили фантазию. Помню, как представлял, что вывожу кого-то связанного в лес, наставляю на него дуло пистолета и смотрю в его глаза, полные страха смерти. Этот страх, эта власть возбуждала. Мечтал увидеть вживую, как сотни людей склоняются передо мной. Ворочался без сна практически до утра, тешась картинами, созданными моим извращённым разумом. В это время мой интерес к учениям моих друзей резко вырос. Я стал более углублённо изучать различное оружие, анатомию различных существ, законы, на чём меня поймал отец и сказал, что я обязан буду поступить на юриста. Это была одна из частых причин споров между родителями. Они считали, что имеют право решать за меня, кем мне быть. Всю мою жизнь мне диктовали, что можно, что нельзя, что делать, кем быть, как и что делать, как видеть мир, что любить и что ненавидеть. Меня это так злило, но каждый раз, когда я пытался отстоять своё право самостоятельно выбирать, мне доставалось от них обоих. Затем в старшей школе произошло то, после чего у меня не осталось сомнений в том, что это мой путь. Помню, как вернулся домой после школы, и всё было как обычно, пока кто-то не стал названивать в дверь. Отец готовил ужин, поэтому открывать пошла мать. Как только она открыла дверь, послышался выстрел. Когда я прибежал посмотреть, что происходит, то увидел мать на руках отца, из раны в её груди текла кровь, а он орал, чтобы мы звонили в полицию. Она так и умерла в его объятиях, а полиция лишь сказала, что, скорее всего, это связано с её участием в банде. Было ужасно видеть, как она истекает кровью, глядя в глаза тому, кто стал первопричиной её страданий, тому, из-за кого она ступила в эту пропасть. Тот день выдался ужасным. Наша мать не была идеальной, но она всё же старалась нас защищать, прикрывать и поддерживать. Когда была хоть немного в здравом уме, она старалась нас спасать от папаши. Часто покрывала нас перед ним, если знала что-то, что может ему не понравиться, молчала об этом. Однажды она узнала о моём пристрастии к травке и эту тайну унесла с собой в могилу. Лишь сказала, что мы живём один раз и больше ни разу об этом не заикалась. Мать была единственным человеком, который мог рассказать нам про наши способности, научить ими пользоваться и единственным, кто нас за них не ненавидел. Когда мы делились с ней своими небольшими победами вроде хороших оценок или победы на конкурсе, она хвалила нас, была тем единственным, кто нас четверых любил и принимал. Когда мать умерла, с ней рассеялись те песчинки родительской любви, которых нам так не хватало. Скандалов дома стало значительно меньше и проблем с деньгами тоже, но отец стал срываться на нас пуще прежнего. Он очень часто твердил, что таких как мы никто никогда не полюбит, что мы никому никогда не будем нужны и что обречены умереть в одиночестве. Со смертью матери опровергнуть это больше никто не мог. Что бы мы ни делали, где бы и от кого ни искали тепла, всегда всё было тщетно. Когда матери не стало, отец иногда начал водить своих любовниц к нам в дом. Они оставались на ночь и вели себя так, будто это было нормально. Папаша временами просил их присмотреть за нами, пока его нет, и докладывать, если мы что-то натворим. Нам приходилось мириться с этим, потому что стоило заикнуться об этом, как он выходил из себя. Мы стали им лицемерно улыбаться и старались вести себя с ними мило, чтобы те ничего не наговорили о нас. Днём я лебезил, а ночью представлял, как всех их пускаю на фарш для котлет, которые потом скормлю этому ублюдку. После того как полиция уехала, я решил прогуляться и успокоиться, разобраться с кашей в голове. Тогда и наткнулся на второго парня, что донимал меня почти все школьные годы. Он опять стал пытаться вывести меня из себя, на тот момент мне было очень плохо и нервы сдавали, поэтому я не сдержался, набросился на него. Мне удалось прижать его к стенке, переключиться на белые зрачки и с их помощью сделать его своей марионеткой. Но привело меня на путь становления Величайшим убийцей всех времён и измерений не смерть матери, а подчинение Андиля. Озлобленный, жаждущий крови и мести, маленький я решил на нём за всё отыграться. На нём изучал свои способности, экспериментировал и учился. Поначалу аккуратно, а потом всё жёстче и жёстче. Я нашёл искусство, которое мне нравилось больше прочего, которое вызывало больший отклик во мне, лицезреть и творить которое было до мурашек приятно. Искусство пыток. Начинал осторожно, не давая ему воли что-то сделать, но это быстро стало скучно. Со временем стал позволять ему вырываться, потому что так было интереснее и давало мне более правильное представление поведения обычного человека в подобных ситуациях. Он пару раз даже всерьёз думал, что у него есть шанс сбежать, но каждый раз оказывался пойманным. Его страх и отчаяние, его мольбы и крики, его беспомощность и моя над ним власть вскружили мне голову. Я понял, что хочу этой власти больше. Поначалу вид крови и его громкие крики заставляли мешкать, но это было неправильно, поэтому я продолжал. В итоге я к этому привык, и подобное уже не смущало. Процесс стал завлекать, затягивать в бездну, и сопротивляться не было резона. Звуки сломанных костей стали для меня колыбельной, а запах горелой плоти — самым приятным парфюмом. Ненависть к этому человеку питала меня, наставляла на единственно верный путь в достижении моей цели. Он любил оскорблять меня, я любил загонять ему иглы под ногти. Он любил смеяться надо мной, я любил использовать его как боксёрскую грушу. Он любил утверждать, что я в жизни ничего не добьюсь, а я любил смотреть, как он мучается от кислородного голодания. Этот человек стал моим антистрессом и ступенью на пути к становлению настоящим мной. Какая-то часть меня считала это неправильным, я старался как мог заглушить это чувство, но несмотря на все мои старания, этот проклятый рудимент до сих пор изредка треплет мне нервы. Это всё навязанный бред, это не мои мысли, я так не считаю. В какой-то момент я рассказал обо всём своим друзьям, что тоже все поголовно были преступниками. Они сказали, что с моей кровожадностью и жестокостью мне хоть в киллеры идти. И я им стал. Связался с бандой, что вела войну с той, которая убила мою мать. Моё хладнокровие на “вступительном экзамене” их поразило, меня стали отправлять за чужими головами, научили многому и платили хорошо. Когда из кого-то надо было выбить информацию, звали меня. Первые месяцы в качестве зрителя, по моей инициативе, я изучал теорию и учился у более опытных товарищей. Потом уже показывал свои навыки на практике, добывая информацию из не очень сговорчивых особ. Довольно быстро слухи обо мне разнеслись по району, и вскоре среди преступников я прослыл малолетним садистом. Потом моими услугами заинтересовались люди не из банды, так я стал работать киллером для самых разных личностей. К слову, к тому моменту я уже выпустился из школы, сдал все экзамены на отлично, у меня был лучший балл во всём учебном заведении, и поступил на юриста. Я достаточно много пропускал, но изучал пропущенное на дому и с самого начала подружился со старостой — она в конце учебного дня скидывала мне все конспекты. Я старался совмещать учёбу и свою неофициальную работу, зарабатывал достаточно неплохо и, как только смог, стал снимать свой угол, куда переехал с сестрой Авророй. Долгое время уговаривал отца позволить мне забрать и Ричарда с Адель, но он был упрямым принципиальным бараном и, вдобавок, не доверял мне, поэтому не позволил их увезти с собой, а когда мои мольбы ему надоели, и вовсе запретил мне появляться дома и навещать младших. Когда я стал жить без него, со временем перестал скрывать способности. Начал время от времени переключаться на белые зрачки, затем всё чаще и чаще, пока в итоге не стал ходить с ними на постоянной основе. Я почувствовал такую свободу, когда смог принять свою истинную форму. Это не просто способность — это знак силы и власти. С ними ты видишь всё, знаешь всё. Можешь заставить человека биться в агонии или умереть, стоит только установить зрительный контакт. Люди тебя боятся, слушают и угодничают, лишь бы ты не рассказал никому их грязные тайны. Меня стали больше уважать и ценить, стали задабривать всякими бонусами и делать поблажки, чтобы склонить на свою сторону. Тогда и стали Трэйном называть, — Алиса в недоумении посмотрела на пациента. Демон на это и рассчитывал и, удовлетворённо улыбнувшись, пояснил: – Трэйны — это старинный род отборных ублюдков, все из которых от рождения были наделены белыми зрачками. Эта способность передаётся исключительно по наследству, поэтому все существа с ней так или иначе являются родственниками. Под этой фамилией нас и знают. Знают как существ с белыми зрачками. Не используя способности, мы ничем не отличаемся от других представителей расы, к которой относимся. Поскольку это именно способность, её обладатель может быть абсолютно любой расы. Так что нас выявляют обычно по фамилии. Представляясь ей, ты даёшь окружающим понять, с кем они имеют дело, — убийца ещё раз посмотрел на всё ещё ничего не понимающую женщину и перешёл ближе к делу: – Мой дед по материнской линии был Трэйном. Он исчез, как только заделал ребёнка, поэтому у моей матери девичья фамилия, и кроме моей бабушки у неё никого не было. Потом она вышла за моего отца и сменила фамилию на его, соответственно, и нас вчетвером все знали под ней. Когда меня начали звать по фамилии деда, я решил, что это именно то, что мне нужно. Понял, что это моё и что так будет правильно. С принятием своей сути, с принятием настоящего себя почувствовал, что я истинный Трэйн и достоин эту фамилию носить, а главное — что очень хочу этого. Я сменил фамилию, а вместе с ней и имя. С тех пор все знают меня как Азэра Трэйна. – Выходит, это псевдоним? Демон усмехнулся, помолчал немного, затем посмотрел в глаза психологу и серьёзно, твёрдо сказал: – Нет, это имя настоящего меня. Алисе стало как-то неуютно, всё это звучало очень странно и никак не укладывалось в голове. Трэйн отвёл взгляд, немного помолчал и продолжил свой рассказ: – Я почувствовал, будто заново родился, мир стал ощущаться по-другому. Люди стали мишенями, игрушками. Есть доля правды в том, что обладатели этой способности либо ей не пользуются вообще, либо становятся монстрами. Власть, которую она предлагает, развращает, а игры в Бога лишают всякой жалости. А тот факт, что воздействовать ты можешь только на существ слабее тебя, даёт мотивацию становиться сильнее, чтобы этой власти стало ещё больше. Тогда я поставил себе задачу стать сильнейшим существом в измерении, чтобы не было никого, кого я не мог бы подчинить. Я был готов на всё ради этого и намерен пройти этот путь до конца. Уже тогда мечтал стать высшим демоном и попасть в Адский комитет. Для этого мне нужно было чем-то выделяться и иметь определённые связи, которые ещё тогда я начал стараться получить. Много разных высокопоставленных людей нанимали меня как киллера, благодаря их покровительству и моей аккуратности мне удавалось оставаться безнаказанным на протяжении всей жизни. Всё проходило гладко: работа давалась просто, приносила хорошие деньги и нужные знакомства. Тогда я окончательно решил, что буду развиваться именно в этой сфере — в сфере убийств. Поначалу думал, что прославлюсь как самый лучший киллер, но потом всё переросло в нечто большее. Когда я полностью погрузился в этот омут, решил, что не позволю отцу мучить Ричарда и Адель, пусть до их совершеннолетия оставалось совсем немного. Мысль о том, что они ещё хоть один день проведут под надзором этого тирана, причиняла боль. Я всегда ценил семейные узы, и мои сёстры и брат были для меня всем. Только благодаря тому, что мы были друг у друга, нам удалось пережить весь тот ужас, что выпал на нашу долю. Они были моей семьёй, и я не мог оставить их в беде. Тогда я пробрался к ним в дом через окно — Ричард открыл мне его, потому что папаша бы меня не впустил. Он не ожидал меня увидеть и к тому моменту уже знал, кем я стал. Такого презрения, отвращения и ненависти мне не доводилось видеть ни до, ни после. Всё его существо так и кричало: «Я же говорил!» Его брезгливый взгляд я запомнил навсегда, он с таким омерзением смотрел на меня, пока я выбивал из него всю дурь. Тогда я уже был выше него и драться умел не хуже своих старших друзей-преступников. И когда он валялся в крови без сил, я затащил его в подвал, запер в стеклянном шкафу, взял брата с сестрой, и мы ушли. Отец умер в одиночестве и безнадёжности, никому не нужный и никем не любимый. В чём-то он был прав: по итогу мы все оказались ублюдками, но на этот путь мы встали из-за него. Он был очень принципиальным и ответственным человеком, но это — единственное, за что его можно было похвалить. Я положил с ним в стеклянный шкаф лишь небольшой контейнер с котлетами. Он даже не притронулся к нему. Умирал от голода и всё равно не стал брать мою подачку. Он даже не знал, из чьего мяса это было сделано, просто не стал из-за ненависти ко мне, из-за того, что был упёртым гадом. Это было обидно. Впрочем, справедливости ради, мою стряпню даже собаки стороной обходят, — Трэйн пожал плечами и повернул голову, чтобы посмотреть на Алису. На её лице читалось осуждение, а ещё она, по всей видимости, нервничала. Ему давно пора привыкнуть к тому, что люди не очень любят слушать его рассказы о жизни, особенно те, кто относится к этому серьёзно и осознаёт, что это действительно происходило, и что виновник сейчас перед ними. – Я убил не всех. Только тех шестерых, о которых знал и которые меня ужасно бесили. Мне было известно о семи, но последняя была просто чудом. Она была красивой блондинкой, такой хрупкой и нежной, прямо-таки ангелочком. Она была мила с нами и правда хотела подружиться. Жаль, что было слишком поздно, и её забота уже не могла ничего исправить. Её образ надолго остался в моей памяти. Как и образ отца. Хуже всего осознавать, что мы с ним очень похожи. Всё детство было омерзительно — каждый раз, подходя к зеркалу, видеть в отражении его маленькую копию. Я всегда надеялся не стать таким же, как он, не совершить тех же ошибок... – Демон замолчал, погрузившись в задумчивость. Затем посмотрел на Алису как-то оценивающе, вздохнул и закончил свою историю: – Мне было 21, когда моя самонадеянность меня погубила. Я связался не с теми людьми, меня использовали, а я этого вовремя не понял. По итогу меня убили, история известная... Такая недолгая и несчастливая у меня была жизнь. За неё я убил где-то тридцать-сорок человек, уже не помню точную цифру, если честно. Убийца закончил свой монолог и вновь посмотрел на психолога. Женщина опустила взгляд в блокнот и что-то стала записывать. Это была лишь часть его истории — много насилия он пережил уже после попадания в Ад, но об этом его не спрашивали, и вспоминать это у него не было ни малейшего желания. Азэр даже ни разу не упомянул чертёнка, который вёл его на протяжении этих двадцати лет жизни, который во многом повлиял на формирование личности Трэйна и значил слишком много, чтобы упоминать его имя всуе. Он итак доверил ей слишком много. Возможно, стоило её после этого убить, но это бы испортило всё впечатление, хотя вряд ли она поймёт, насколько это для него личное и оценит такую откровенность. Она не из тех, кто сможет понять, не из тех, кто сможет принять его таким. С ней всё не то и не так. Но он сейчас здесь. И всё ещё на что-то надеется. Идиот...