Asylum where he raised me.

“The coward claimed, he was a lion” Особняк стоял, как и всегда, отрезанный от всего мира. Ни одного звука. Только ветер, шуршащий в листве, и шаги женщины, которая когда-то здесь жила. Одри стояла у двери. Без волнения, без сожаления. Только с уверенностью. Она знала, за чем пришла. И знала, с кем придётся иметь дело. Малек открыл дверь с тем же выражением лица, с каким смотрел на пациентов — ровным, выжидающим, опасным. — Я думал, ты перешлёшь бумаги по почте, — сказал он. — Или через адвоката. — Личное присутствие эффективнее. — Всё ещё любишь контролировать ситуацию? Она ничего не ответила. Прошла вглубь дома, знакомо скользя пальцами по поручням лестницы. Когда-то он смеялся, что она метит территорию. Теперь он просто наблюдал. Как врач за пациентом. Гостиная встретила её чистотой и отсутствием тепла. В доме всё было безупречно — и мёртво. Малек налил себе воды. Не предложил ей. — Так ты пришла за алиментами, — сказал он, не глядя. — Какая банальная развязка. — Я пришла за компенсацией. За два года лжи и медленного стирания личности. Он обернулся. — У тебя есть талант говорить фразами из дешёвых женских блогов. Это часть твоей новой жизни? — А у тебя — вколачивать сомнения в женщин, чтобы они чувствовали вину за то, что дышат. Он усмехнулся. — Я просто называю вещи своими именами. Ты всегда была неустойчивой. Ты обожала конфликты. Как иначе ты бы почувствовала, что жива? Она не позволила себе моргнуть. — Подпиши бумаги, Малек. Или я заставлю тебя это сделать публично. Он сел. Очень медленно. — Ты так любила публичность, да? Помнишь тот вечер на вилле Сантелли? Нас тогда пригласили как «идеальную пару»… как они нас называли? Она застыла. Воспоминание вспыхнуло, как старое кино.                                            Flashback  Вино, смех, освещённая терраса. Люди в лёгких одеждах — такие красивые, свободные, взрослые. Малек держал её за талию, говорил легко, уверенно. Кто-то сказал: “Он как лев. Царь комнаты. Ты — его королева.” Она улыбалась. Он рассказывал анекдоты, все смеялись. Но под столом его пальцы сжимали её колено — не ласково. Жёстко. Предупреждающе. “Не говори слишком много, Одри. Ты не очень-то уверено звучишь” А ты «обволакивал меня цитатами» до одурения. А теперь мне кошки на душе скребут , потому что нечто фальшивое мертво. Их танец был красив. Все смотрели. А ей было стыдно. За себя. Стыдно за то, как фальшиво звучали комплименты. Как поле их любви охвачено огнями. Это была не пара — это был спектакль, и все уже знали конец.                    ****** Одри моргнула. — Я помню. Как ты потом назвал меня «эмоциональным позором». Потому что я попросила уехать раньше. Он пожал плечами. — Я говорил тебе правду. Может, если бы ты училась слуша… Она резко встала. — Замолчи. Он тоже поднялся. — Это ты пришла в мой дом. Это ты выбрала сцену. Так что давай, доигрывай. Бей сильнее. — Не заставляй, — прошептала она. — Почему? Боишься, что снова начнёшь плакать? Она ударила первой. Не по лицу. По его бару. Стеклянная полка рухнула вместе с бутылками. Стены дрогнули от резкого звука. Он не шелохнулся. Только закрыл глаза. — Ты всё ещё внутри этого спектакля. Ты думаешь, разнесёшь мебель — и всё начнётся сначала? — Нет, — сказала Одри. — Я просто хочу, чтобы всё наконец закончилось. Он сделал шаг к ней, почти вплотную. — Тогда воюй по-взрослому. Без истерик. И без жалости. Пауза. Секунда тишины. И всё — сорвалось. Голоса. Удары. Осколки прошлого, разлетающиеся по полу. Война началась. Но в этот раз — не с криком. А со страшной, холодной ясностью. В этом доме не осталось любви. Только руины того, во что она когда-то переодевалась.