Глава 1: Ноша

Кайл, наш лидер, нёс с собой обрывок ткани. Майка? Куртка? Уже не разобрать. Это была тряпка от одежды той, кого он любил. Только она не любила его. Потому что он творил всё это. Потому что он — такой. Кен нёс книгу. Читать он не умел, но почему-то так и не продал её. Грем хотел её спиздить — только отхватил пиздюлей. Его, Грема, вообще трезвым почти не было — дай накуриться. Вечно таскал с собой гашиш и постоянно был в накуре. Как-то раз, во время налёта на очередных скитальцев, он пырнул саблей Аёву. Перепутал. Просто пырнул. Аёва — щуплый паренёк — орал тогда, орал как свинья. У него был рюкзак, раздутый и набитый барахлом: казалось, туда влезло всё на свете — от ржавых ножей до человеческих зубов в тряпочном мешке. Лини же нёс тот самый меч — полуторный, тяжёлый, отполированный до блеска. В знойном свете пустоши он сверкал, будто был чем-то важным. Но важным он становился только тогда, когда рубил. Я тащил с собой самый тяжёлый груз. Не меч, не арбалет. Я нёс внутри себя то, что никто из нас не выговаривал: вину, страх, боль, вонь прожитой жизни. Всё, что мы несли, определялось необходимостью. Или почти. Очки, перчатки, гашиш, человеческие зубы, сабли, пара арбалетов. Всё, что подворачивалось под руку. Всё — наш багаж. Потом Грема застрелили. Из арбалета. В каком-то ущелье Пограничья. А Аёва на каждом привале повторял одно и то же: — Бух! Упал. И не дышит, я серьёзно. Ни крика, ни стона. Просто — бух. Как мешок. Всё. Мы несли себя. Свою дрянную, несчастную жизнь. Иногда — сбрасывали. Выкидывали лохмотья, трофеи, вещи с мертвецов, которых грабили, насиловали и убивали. Иногда — просто потому, что надо было идти дальше. Но никто никогда не говорил, что боится. Никто не падал. Никто не плакал. Нас держал не героизм. А страх оказаться трусом. Мы не были смелыми — мы боялись не быть такими, как ожидали от нас другие. Все носили маски. Циничного веселья. Грубых насмешек. Издёвок. — Слабаки, — хмыкали мы. — Мягкотелые. А на следующее утро, после того как убили Грема, лучшего друга Кайла, Кайл сидел у костра и сжигал обрывок той самой ткани. Той самой. Молча. До смерти Грема, в один из сотни похожих друг на друга дней, мы двинулись в сторону Хаба. Надо было пополнить запасы — еда, вода, всё на исходе. По дороге нам никто не попался. Может, от нас воняло так, что звери в песке замирали. Моча, гашиш, кровь и дерьмо — смесь, которую за километр чуешь, и не захочешь подходить. Дорога вела нас через узкое ущелье, которое тянулось меж скальных стен, будто глотка. Каменные своды над нами давали тень — редкую, спасительную, тяжёлую. Песок под ногами был выжженным, но в этой щели жара будто выдыхалась. Мы шли в молчании. Кто курил, кто жевал сухарь, кто просто шёл. Вскоре нам всё-таки повезло. Точнее — не повезло им. Группа из трёх. Все — зеленоземцы. Двое мужчин и одна женщина. Хотя нет, девушка. Молодая. Лет двадцать, не больше. Одеты они были скверно. Но у паренька, который стоял ближе всех к девушке, был большой рюкзак — сразу видно, тянет на себе всё, что у них было. Но больше всего нас, конечно же, заинтересовала она. Девушка. Светлые волосы, испуганное лицо. Майка из кожи, брюки-карго песчаного цвета, наверное, просто выцвели. На ногах — деревянные сандалии, как у всей троицы. Третий, который шёл впереди них, в какой-то момент перегородил нам обзор. В руках у него была старая катана. На голове — тагельмуст, а поверх — накидка из прочной, достаточно поношенной ткани. Наш умник, тот самый с книгой, которую ни разу не открыл по понятным причинам, позже присвоил эту накидку себе. Всё, как всегда: один с рюкзаком, второй с кривой катаной. Смотрят на нас — не понимают, что это конец. Рюк, наш самый отбитый, пошёл первым. Его глаза горели. Он не выносил пауз — только движение. Словно если не ударить кого-то сейчас, он сам развалится. Девчонка пыталась убежать. Он догнал. Начал избивать, попутно срывая одежду. Бил. Снова. Снова. Потом стало хуже. Он... начал делать то, что делает только самый конченный отморозок. Прямо перед её братом. Парня Рюк не убил сразу. Нет. Он отрезал ему уши. Потом нос. Тот кричал — просто сжимался, захлёбывался. Грем. Он подбежал к третьему — старшему. Сначала сабля — по руке. Потом по животу. Изнутри у него всё полезло, как рыбёшку, подумал я на мгновение. Мы не должны были делать этого. Нужно было просто их ограбить. Взять еду, воду, если есть. Может, инструмент. Но кому-то стало мало. Всегда мало. Когда мы уходили, тишина висела в ущелье, но уже не та тишина. Она была другая. Не хорошая. Как гниль или плесень, что проедает череп и не даёт покоя. Мы оставили за собой след. Этот след остался и в нас. В каждом — в разной форме, на разной глубине. Кто-то стал жёстче. Кто-то — тише. Кто-то просто притворился, что ничего не было. Я не притворялся. Мне не нужно было вспоминать. Оно само возвращалось. Ночью. Днём. Когда кто-то говорил слишком громко, или когда кто-то молчал слишком долго. В тот момент я ничего не сказал. Я не остановил Рюка. Не отвернулся. Я просто смотрел. Не потому, что хотел. Потому что не мог отвести взгляд. Удар. Крик. Песок. Слёзы. Кишки. Рвота. Всё это врезалось в меня, как гвозди. Где-то в глубине меня, отдаваясь эхом в голове, расползаясь по всему телу, как обожжённые угли. Я потом оттирал руки песком. Не один раз. Не два. Хотя крови на них не было. Она была где-то там, во мне. В этот момент я задумался — всё ли я делаю правильно? Нужно ли мне это? Хотя в тот же самый миг я подумал о своём выживании. О том, что такие вещи происходят повсеместно. Тут это — норма. Не я такой. Мир такой. Разве я не прав? Ход моих мыслей прервал громкий крик Сита и Рюка, которые так старательно пытались подвязать тело несчастной к дереву. — Эй! Чё встал, как этот, блять... ну этот... — с игривым хохотом прокричал Рюк. — Помоги-ка! Девушку повесили на дерево — редкое, почти мёртвое. Голова запрокинута, лицо разбито. По телу — страшные рваные раны от чего-то, что раньше хоть как-то напоминало оружие. Под ней — её брат. Он лежал, скрючившись, весь в крови и песке. А третий... у него во рту торчала его собственная отрубленная рука. Кто-то из нас запихнул её туда. Просто так. Забавы ради.