Время

Сегодняшняя ночь была такой же, как и другие. Но чувствовалось в ней что-то... иное. Словно вместо ночного бриза был тёплый южный ветер. Сегодня небеса выглядели очень необычно. Огромные грозовые тучи затмевали ночные небеса, но оставляли внушительный просвет, через который, словно око, сияла полна луна, чей серебристый свет окутывал каждую грань облаков и пространство вокруг. Вдали были слышны раскаты грома — скоро должен был начаться дождь. И очень кстати, ибо к небесам тянулся огромный дымный шлейф, идущий от всепоглощающего пламени, сжигающего здание «Sonic Pizza Palace»... — Я не жалею о том... что сегодня случилось... — Прошептал женский голос. Лефти Соник знала, что сегодняшний день станет для неë последним. Не только потому что еë раны были слишком глубокими, но и потому что в ней было осознание, что пути дальше просто нет. И поэтому она смотрела на небеса с чистыми чувствами и полным ощущением свободы, даже не думая о том, что место, бывшее еë «домом», который она ненавидела, скоро станет лишь воспоминанием. Она сидела на земле, осторожно оперевшись спиной о дерево, одновременно прижимая своей левой рукой лоскуты собственной кожи, пытаясь хоть как-то остановить кровотечение. Длинные когтистые следы на еë теле были слишком широкими, делая еë усилия напрасными, но она упрямо продолжала это делать, даже несмотря на то, что еë перчатка уже давно практически целиком окрасилась в багровый цвет и мерзко прилипала к чувствительной коже, словно патока. Мелкие царапины и раны считать вовсе не приходилось. Ежиха старалась быть спокойной даже в такой момент. Боль была... но лишь на фоне. Еë взгляд опустился ниже, встречаясь взглядом с другой фигурой. — И это привело тебя к поражению. Ты разочаровала меня своим предательством. — Жёлтый ëж грозно возвышался над ней. Его голос был ровным и выражал силу, но... ежиха его не боялась. Ведь она знала его настоящего. Багровый плащ Доктора развевался на ветру, заставляя изображённый на нём символ в виде жёлтой буквы «G» поблескивать в лунном свете. На его голове не было привычного цилиндра, как и на голове ежихи — еë, но зато были практически новые стальные ноги, облачённые в кроссовки, покрытые чужой кровью, что полосами и пятнами оставалась на траве, тянувшись прямо от догорающей пиццерии и до этого места — лесного массива рядом со зданием. — ...А было ли это... предательством?... — Произнесла ежиха. — ...Я ведь никогда... не хотела быть такой, как они... Но ты и он... — Оставь это. Ты — клон. Инструмент. — Хоть и казалось, что он говорил это столь же ровно, Лефти всё равно почувствовала лёгкую неуверенность в последних словах. И она всё понимала. Она всегда была не такой, как другие клоны, с которыми она «жила» всё это время. Еë ненавидели, над ней издевались и иногда истязали, наслаждаясь еë беспомощностью и презирая за то, что в ней было — свобода воли. Но Доктор... Доктор относился к ней иначе. И она сама стала замечать, что он тоже другой. Она не видела в нëм то чудовище, которым его величали. Да, именно благодаря ему еë жизнь была таким кошмаром. Да, именно он разрушил жизнь самого дорогого ей существа. Да, именно он был тем, чей кровавый путь обернулся океаном чужой боли. Но... она видела в нём такого же сломленного ежа. Пусть он и был когда-то человеком. — Ты всегда принадлежала мне. Всегда. — Твёрдое и чёткое утверждение. Но она лишь тихо усмехнулась. — Нет. — Спокойный, уверенный ответ. — Я нашла себя... когда он помог найти мне путь... и обрела свою свободу... Ей было больно говорить. Разум кружило из стороны в сторону, словно качающийся маятник, а вдыхаемый сквозь боль свежий влажный воздух казался чем-то запретным и одновременно сладостно-прекрасным. Несмотря на нарастающую агонию, она хотела, чтобы этот момент, это чувство воли, продолжалось как можно дольше. Она не обращала внимания на боль. И не боялась умереть. А Доктор... Доктор впервые не знал, что думать. Он смотрел на неë, нахмурившись, и чувствовал... что-то неопределённое. Не было гнева. Не было злобы. Не было ярости. Даже не было презрения и ненависти, которые он испытывал к другим клонам. Она действительно была другой. И он это видел своими глазами. — Ты... — Начал он, но Лефти его остановила. — Я смогла... быть собой, пока ты просто... сдался. — Доку хотелось верить, что она говорит это, чтобы задеть его, но... он понимал, что Соник успел рассказать Лефти больше, чем даже другим. Ежиха закашлялась кровью. Алая жидкость мелкими струйками текла из еë рта, а еë дыхание было медленным, ибо лёгкие нещадно жгло от каждого вдоха. Но она не собиралась останавливаться и замолкать. А Доктор лишь наблюдал, практически не дыша. Лишь спустя десяток секунд он заговорил. — Он подошёл к своему краю. Не стоило обращать внимания на его слова. Теперь он — всего лишь рудимент этого мира, которому осталось совсем недолго. А сегодняшняя ночь и твоё самовольство только немного оттеснили этот момент. Зато практически полностью привели твой. Оранжевый робот в виде ежа, стоявший всё это время позади Доктора, дёрнулся в сторону Лефти, но жёлтый выставил руку, заставив его лёгким ударом по корпусу остановиться. Тот издал звук, похожий на рычание, стряхивая с своих острых пальцев правой руки остатки чужой крови. Доктор подошёл к Лефти поближе. Та даже не дёрнулась, несмотря на боль, глядя на то, как ëд встаёт на колено рядом с ней. Он наклонил голову, вглядываясь в еë нежное серое лицо, чувствуя как что-то... сжималось внутри, вызывая пустоту. Его красно-чёрные глаза вглядывались в еë рубиново-алые и... — ...теперь я вижу, что... ты понимаешь... — ...Что?... Неожиданно для Доктора, Лефти медленно, сквозь боль, подняла свою правую руку и аккуратно прикоснулась к чужому лицу. Еë трясущиеся окровавленные пальцы оставляли алые полосы, но ежу было на это плевать — и дело даже не в осознании того, что она не сможет ему навредить... Ощущение внутри стало сильнее, обращаясь в что-то... забытое... и прекрасное... — Я чувствую... твоё сожаление... Сожаление о том, что всё сложилось именно... так, да?... — Выступившие в глазах слезы обжигали щеки, пока остальное тело медленно холодело, но она продолжала слабо улыбаться. — Ты хотел найти... иной путь, чтобы всё было хорошо... не так ли?... Хотел увидеть... счастье... Доктор прикрыл глаза и, неожиданно, сжав кулаки, сорвался. — Не говори так, будто знаешь меня и мои желания! — Его голос всё же дёрнулся, выдавая волнение, а одна из рук оттолкнула руку ежихи в сторону. Алые глаза с гневом смотрели на ежиху, стараясь внушить страх. — Ты ничего не понимаешь и не знаешь! — ...Может... Может и так... Но я... Я вижу тебя настоящего. — Она говорила искренне, несмотря на то, что она уже медленно начинала терять связь с реальностью от продолжающей нарастать боли. Агония медленно пожирала еë, но она продолжала упрямо терпеть, вжимаясь пальцами в свою кровоточащую рану. — И помню его слова... Слова о тебе... настоящем... и о том, что даже сквозь... боль, что ты причинил... он верит... Верит в тебя... «...Верит?...» — Док отшатнулся, словно она ударила его. За столько лет он причинил Сонику слишком много боли. Он отнял у него всё, что мог — прежнюю жизнь, друзей, уверенность в завтрашнем дне и прекрасный мир, который стоил того, чтобы его защищать. И он... верил в него?... — ...Почему ты это говоришь?... — В голосе больше не было прежней твёрдости. Словно рухнула мрачная стена. — Ты... тоже другой... Как он... Как я... В тебе осталось то, что люди называют... «человечностью»... Ëж еле заметно дёрнулся в сторону от этих слов. Его руки колотило мелкой дрожью, а привычная уверенность и твёрдость в словах, что была его эмоциональной защитой, практически полностью рухнула перед ней. Она — та, кому он причинял столько боли и буквально превращал жизнь в вечный кошмар — увидела в нём осколки человечности?... Перед глазами проносились воспоминания двух жизней. Агония, блуждающая годами. Страдания, причиняемые другими. Смерть, шедшая за ним по пятам. Он помнил всë, от того самого укуса и до гниения нового тела... Он чувствовал боль, но чаще всего причинял еë другим. Слишком часто. Слишком много. Но... он не хотел. И он дрогнул. — ...Я не заслуживаю прощения. — Фраза прозвучала очень тихо, но Лефти всë услышала. Она была права. Она, черт возьми, была права в каждом слове и от осознания этого факта было лишь больнее. Спустя столько лет чувствовать что-то подобное было по-своему болезненно-прекрасно. Словно он лишь сейчас очнулся после смерти. — Каждый... заслуживает... если попытается... — Но не такие, как я. — Он опустил голову, чтобы Лефти не увидела его эмоций. Его подтеки клон-материала под глазами, похожие на застывшие слезы, зашевелились и начали стекать по щекам вниз, смешиваясь с пятнами крови от еë пальцев. — Я сделал слишком много отвратительных вещей и поступков. Загубил слишком много жизней. И даже собственную жизнь... И ты... Даже ты умираешь из-за меня. На несколько секунд воцарилась оглушающая тишина, хотя Доктору казалось, что он слышит собственное сердцебиение. А затем... — Тогда я... Я прощаю тебя. — Прошептала Лефти. — ...а?... Эти слова... Он вновь поднял взгляд на еë и их глаза встретились вновь. Рубиновые очи медленно тускнели, но он все равно видел в них искренность. Она... прощала его?... — ...Ты лежишь здесь, из-за меня, медленно умираешь, истекая кровью... И ты... говоришь о прощении?... — Его собственные руки в бордовых перчатках уже весьма явно дрожали, но не от холода вокруг. Он не понимал, что с ним происходит и что он чувствует, но... он не хотел, чтобы она замолкала. — ...Почему?... Почему ты это говоришь?... Она вновь подняла руку и, колеблясь от боли, указала на его сердце. — Потому что я тоже верю в тебя, Айво... Даже когда сама... перестала верить в саму себя... Неожиданно еë схватил еë один приступ кашля. Кровь вылетала из еë рта, а рука резко опустилась от слабости, но Док успел поймать еë своей, ощущая ледяной холод пальцев. Времени больше не оставалось. Еë путь оканчивался здесь. Ëж не знал, что сказать. Слова роились в голове, словно пляшущие в всполохах ветра пепельные осколки, но они не желали выстраиваться в осмысленные предложения. Поэтому он молча держал еë за руку... просто находясь рядом. И Док чувствовал — она этому больше рада. — ...М-можно попросить... кое-что?... — Еë голос заставил ежа вздрогнуть вновь, а затем он осторожно кивнул. — Пообещай что хоть раз... попытаешься спасти себя... Ты... заслуживаешь... своего хорошего конца... Просто следуй за своим сердцем... и сп-спаси, кого сможешь... не забывая о себе самом... В единое мгновение мир вокруг словно замер. Всë стало каким-то неважным и несущественным — ветер полностью затих, пламя догорающего здания пиццерии вдали обратилось в пустой шум, сияние луны больше не влекло взгляд за собой, а робот позади словно исчез вовсе... Были лишь он и она. Одна секунда за другой тянулись словно вечность. Но, наконец, голос Доктора Голдена всё же рассеял тишину. — Обещаю. Ежиха улыбнулась для него так ярко, как только могла. Еë вера, еë искренность... Док ощущал, как привычная самоненависть уступает. Она действительно хотела, чтобы он нашёл свой путь. И он был готов сдержать своё слово. — ...Я верю, что... будь всë иначе... я бы была рада быть... твоим другом... если бы ты оставался... собой... — Еë нежный голос уже переходил в совсем тихий шёпот, заставляя ежа чувствовать боль ещё ярче. Его собственные слезы продолжали стекать вниз по щекам. Он осторожно сжал еë руку, словно пытаясь еë согреть. — Я... Я тоже был бы рад, Лефти. — Прошептал он в ответ. — Правда. Лефти Соник вздохнула ещё раз, как могла, и взглянула на необычное небо в последний раз. В еë рубиновых глазах блеснуло отражение небесного спутника... — Знаешь... Я всегда мечтала... встретить свой эпилог... в таком красивом месте... Здесь так спокойно... и тихо... Я... наконец-то чувствую себя, как дома... Э-это ли... н-не прекрасно?... ...А затем... всё просто закончилось. Еë голова качнулась с сторону, левая рука перестала удерживать рану и упала на покрытую кровью траву, а правая так и осталась висеть в чужой ладони. Опустевший взгляд, словно вопреки самой Смерти, продолжал смотреть куда-то вдаль, в небеса, словно пытаясь найти путь и прикоснуться к звёздам. А еë сердце... замолкло навсегда. С неба медленно, но весьма быстро нарастая, начинал идти дождь, поглощающий множество звуков, кроме раскатов грома вдали. Вода смывала с двух тел кровь и копоть, позволяя земле унести это всë в себя прочь, словно забирая всё то, что здесь произошло. Словно это была не кровь, а уходящий в глубины разума воспоминания. Доктор не произнёс ни слова. Он словно застыл на несколько минут, продолжая сидеть и молча удерживать чужую руку. Ему было плевать на дождь, на грозу, на робота за спиной... Он чувствовал себя так, словно его изнутри разрывают струны. Это было не просто сожаление. Лишь спустя ещё несколько минут он поднялся на ноги. Затем прошла секунда, две, три... И воздух пронзил выстрел. Громкий звук пробитого металла и механической боли разрывал звук идущего ливня. Робот кричал прерывисто, искрился, пытался ухватиться за дыру в своей голове, но быстро замолк и рухнул на землю. Конвульсии пронзали его тело не слишком долго, после чего он больше не шевелился. Доктор даже не дрогнул, стреляя из своего пистолета. Он не думал, что его вовсе придётся когда-нибудь применить. Но сейчас... Сейчас это было нужно. Он наклонился и легким, нежным движением закрыл глаза Лефти, а затем аккуратно поднял еë на свои руки — пусть природа забирает всё то, что осталось здесь, но не еë. Он бросил мимолётный взгляд на медленно закрывающуюся облаками луну, на которую прежде смотрела ежиха, а затем направился прочь, продолжая держать тело в своих руках — столь же безмолвно, не думая ни о чем, кроме как о еë словах. Пусть он молчал — изнутри кричала его собственная душа. От боли. От отчаяния. От сожаления. Но среди всего этого была и... надежда. И это было настоящее блаженство боли.