Освобожденный

Он устал. Как же он невероятно, чертовски устал. Эта мысль крутилась в голове, как зажеванная кассетная лента, как заезженная пластинка. Повторялась из раза в раз, всплывая в самое неподходящее время. В такие моменты Луи искренне жалел, что поток собственных мыслей нельзя отключить, нажав на какую-нибудь кнопку. Рабочий день закончился уже несколько часов назад, но ученый не спешил покидать свой кабинет. По какой-то непонятной причине здесь ему казалось комфортнее, чем в собственном доме — может быть, из-за того, что он проводил на работе несоизмеримо большее количество времени. А может из-за того, что возвращаться домой было не к чему и не к кому. Не то, чтобы Луи угнетало одиночество — лишнее внимание, порой, только мешало. Скорее, в праздности, ничем не прерываемой, на ум лезли заданные когда-то давно, кем-то забытым вопросы без ответа, будто нарочно пытаясь сбить с толку уже устоявшийся ритм жизни. "Так у тебя все в жизни по-прежнему? Ничего нового?" Да, ничего. На ум приходила только ассоциация со сложным часовым механизмом, в котором значение имела каждая, даже самая крохотная и незаметная шестеренка. Он не гнался за особой славой, он не стремился вперед времени, а лишь выполнял свои обязанности в заданном с самого начала ритме. Только вот ритм будто бы ускорялся с каждым годом, и оттого росло в душе (или разуме?) странное, опустошающее чувство собственной неуместности. Словно мир ушел куда-то далеко, оставив Луи безучастным наблюдателем за стеклянной стеной. Резкое выключение света перебило ход мыслей ученого, и он сдавленно кашлянул. За дверью ойкнули, лампы загорелись снова, а в дверном проеме показалась молодая рыжеволосая девушка. — Извините, доктор Маркес! Мне показалось, здесь никого нет? Дежурные уже час назад ушли, я думала, они опять забыли выключить за собой. Вам оставить свет? — Нет... нет, благодарю вас. Я и впрямь засиделся, — вымученно улыбнулся ученый, — так что, вероятно, тоже сейчас пойду. Хорошего вечера вам. — Вам тоже! — бросила девушка в ответ, улыбнувшись, и тут же развернулась, чуть ли не убегая в темный коридор, очевидно, к своему посту. Они вечно куда-то торопятся. *** Легкий ветер поднимал с земли разбросанные по университетскому городку листовки, совсем еще свежие. Не требовалось даже вглядываться в них, чтобы догадаться о примерном содержании — в последнее время протесты о якобы насилием над жизнью, которое заключалось в тестировании на животных, стали несоизмеримо громче, нежели пару лет назад. Луи видел протестующих лишь мельком — люди, нацепив на себя карнавальные маски обезьян, кривлялись, кричали, пугая проходящих мимо людей, чуть ли не насильно всовывая им листовки в руки. Даже интересно, в какой момент мы, как вид, настолько собой удовлетворились, что стали думать о других. Казалось, не так давно никто не возражал против тестирований на самих людях — больных, осужденных, брошенных. Это, скорее, даже поддерживали, говоря, что хоть таким образом подобный балласт приносит пользу приличному обществу. Теперь же наибольшей проблемой этого самого общества стала проверка препаратов на крысах и собаках. Луи, разумеется, имел насчет происходящего свое мнение. Но не рвался высказывать его с трибун, не торопился кому-то что-то доказывать — попросту не видел смысла. Гораздо проще показывать результат, который будет действеннее любых словесных аргументов. Может, из-за собственного молчания и проходило мимо остальное. Желаемая работа шла медленнее, чем того бы хотелось. Вместе с миром вокруг менялись и люди, и фактическое окружение: прежние коллеги, как говорили, остепенились и разошлись по своим домам и семьям; новые же за очень редким исключением сами по себе являлись людьми мало увлеченными. Как будто, чем дальше шло человечество, тем инертнее оно становилось. И люди, горящие к великим делам душой, исчезали, не успев просиять. В очередной раз увлекшись собственными размышлениями, ученый не заметил, как дошел до дома. Машинально открыл дверь, аккуратно повесил пальто, бросил беглый взгляд на собственное отражение — в тусклом свете оно казалось не таким морщинистым, но все еще достаточно изможденным. Кто-то из прежних коллег, кого он случайно не так давно встретил, советовал развеяться наконец, чтобы стереть с лица эту бесконечную усталость. Ненадолго задумавшись, Луи вдруг едва заметно улыбнулся. Как он мог забыть, что уже третий день находится в своем законном отпуске. *** Луи Маркес невероятно редко принимал спонтанные решения, в особенности, когда они касались непосредственно его самого. Принципа "тише едешь — дальше будешь" он придерживался практически всегда. Оттого он, казалось, сам удивился, когда его самолет приземлился в Каире. Ему доводилось бывать в Египте раньше, но настолько свободно и бесцельно он приезжал впервые. Прошлые разы были неразрывно связаны с различными конференциями и подобными деловыми мероприятиями, и самостоятельно планировать время не требовалось. Теперь же в распоряжении было три дня, отсутствие каких-либо задач и полная, пугающая свобода. *** Голос экскурсовода, рассказывающий о последнем пристанище Осириса, священном острове Нила, затонувшем сорок лет назад, вгонял в полудрему. За окнами катера нещадно палило солнце, и даже работающий кондиционер не сильно спасал. Неподалеку наконец показались массивные светлые колонны храмового комплекса. Через плохо работающий динамик продолжали говорить о плотине, из-за которой главный храм острова перенесли, камень за камнем, с тонущих Фил на Агилику, до которой все присутствующие только что и добрались. Выбравшись из катера, Луи размял затекшие за время поездки ноги и только потом уже присоединился к своей группе, которая собиралась около провожатого. — Этот храм, — зачем-то экскурсовод кричал, хотя большинство слушателей находились рядом, — долгое время являлся одной из центральных святынь Верхнего царства! Даже после того, как византийцы потребовали уничтожить все храмы древних богов, этот остался невредим, как знак давнего договора с правителями этих мест. Говорили, что земля святилища столь неприступна, что даже звери и птицы избегали ее, и лишь избранные богами могли ступать по ней! "Это и правда красиво звучит", — подумал Луи, с интересом оглядывая возвышающиеся каменные ворота, — "и нетрудно представить, как это впечатляло тогда. Иронично, что спустя тысячи лет от неприступности и следа не осталось." Он пошел через ворота дальше, к широкой колоннаде, почти не обращая внимания на идущих мимо людей, не слыша их разговоров, сливавшихся в единый монотонный гул. Он направлялся так целенаправленно, так стремительно, словно знал, куда именно нужно идти. Он остановился только тогда, когда оказался внутри. После яркого дневного солнца полумрак храмовой постройки представлялся непроглядной темнотой; казалось, что спереди, справа, слева — всюду только бездна, в которую упадешь непременно, стоит только неправильно шагнуть. Луи почти уже развернулся обратно, к выходу наружу. Но что-то настойчиво затягивало, подталкивало идти дальше и ни в коем случае не разворачиваться. Незаметный поначалу тусклый огонек показался вдалеке. Это само по себе придало некоторую уверенность, и потому Луи пошел вперед, придерживаясь свободной рукой за исписанную иероглифами стену, попутно жалея, что не захватил с собой ничего, похожего на фонарь. Чем ближе он подходил, тем ярче становилось световое пятно, находившееся за открытым дверным проемом. Прищурившись от режущего глаза теплого света, он зашел внутрь и увидел. Темное нечто возвышалось над клеткой цвета старого золота; очертания, хоть и похожие на человеческие, виделись размыто, как в тумане. Тускло-золотые крылья устилали весь пол; лицо, белое, как погребальная маска, с подведенными черным синими глазами зловеще выделялись на фоне темноты. Этого, вкупе с леденящим холодом самой комнаты, уже хватало для неизгладимого впечатления — но тут Луи обратил внимание на золотой круг, больше походящий на нимб у святых. И на витые, черные, обрамленные золотом рога. Сердце забилось так часто, что ощущалось, будто оно сейчас вырвется из тела наружу. В ушах звенело, кожа будто плавилась, ноги подкосились сами собой, и ученый успел подумать только о том, что будет неловко, если его найдут в таком положении, прежде чем упасть навзничь на каменный пол. *** "Ты боишься?" Перед глазами все плыло, в голову лезли совершенно несвязные образы — озеро около загородного дома родственников, песчаный берег, хруст гравия под обувью. Легкая прохлада камня немного успокаивала разгоряченную кожу. "В том правда твоя. Меня должно бояться." Голос — успокаивающий шепот — будто бы не сочетался со словами, которые говорил. Но сейчас не хватало ни сил, ни желания, чтобы пытаться что-либо сопоставлять и анализировать. "Но не сейчас. И не тебе." Совершив неимоверное усилие, Луи попытался приоткрыть глаза. Но тут же закрыл обратно, успев лишь заметить, что находится в помещении с рыжеватым светом, сверху донизу изрисованном древними фресками. Изображение словно осталось на сетчатке глаз — как иначе можно было объяснить то, что даже с закрытыми глазами он будто бы видел все окружающее так же хорошо. И заметил холеную белую ладонь, осторожно касающуюся его руки. "Я не чиню тебе зла, заблудший." "Меня," — подумал Луи, не в силах даже разомкнуть губы, — "меня будут искать." "Они не станут," — шептал тихо голос, — "Ка ступает твоими шагами средь них." Происходящее все больше напоминало либо сон, либо агонию. Где еще станут разговаривать с мыслями. "Что вам нужно от меня?" "Нужда и смятение в тебе, заблудший. Ибо ты пришел на землю древних, ища побег от настоящего." "Побег?" Может, это и было правдой. Невысказанной, подсознательной, но все еще неоспоримой. "Ты не находишь места средь жаждущих, ибо не жаждешь. Ты не находишь себя средь смиренных, ибо знаешь и видишь. Заплутав сейчас, направляешь себя к тому, что было; но грядущее примет тебя." Золотом сверкнули длинные ногти, скорее напоминающие когти хищной птицы. Осторожно, будто не желая ранить, провели по тыльной стороне ладони, очерчивая линии на ней. "Не дана тебе судьба царя, и не ты вознесешься во славе; но слово твое укрепит его и тень твоя станет опорой его. Наставником и назидателем явишься ты, и воздастся тебе. Ибо всякий вершитель нуждается в советах." "Что", — собравшись с силами, еле слышно произнес Луи, — "что вы хотите от меня?" "Выведи Меня. Лишь живой может увести за собой с другой стороны." "Живой? Значит, я... еще жив?" "И разум твой ясен, смятенный в знании", — вторил его мыслям тихий голос. Это звучало, это выглядело, это являлось абсурдным. Луи готов был списать свое помешательство на что угодно — на собственное переутомление, на тепловой удар, на грибок, который должен был обязательно развиться в сырых и древних стенах — но не признавать, что что-то подобное может действительно происходить. "Ты все еще боишься. Хоть и сказано было, что нет тебе угрозы." Послышался шорох перьев. Тусклые золотистые крылья тяжелым покрывалом окутали плечи. "Но не оставлю Я безвозмездными дела твои. Покуда не приведешь к последнему Спасителю, будешь под покровом Моим; потом же забудешь, разум от смятений избавив, и заполучишь предсказанное." Луи устало, почти что смиренно вздохнул. Что бы это ни было, оно не уйдет, пока не получит свое. — Но скажите мне хотя бы, кого и к кому я веду? "Я престол, что возвышает царей; Я Знание, что дарует грядущее. Я осколок того, что было предначально, и часть того, что было отделено до времен этого мира. Первый свет и последний мрак Мной были и стали; и тот, кто поведет людской род своим путем, пойдет под сотканным вновь покровом Моим." Хотелось закатить глаза снова, но внезапно прорезавшийся внутренний голос вдруг засигналил сильнее аварийных сирен: не надо. Просто делай, что от тебя требуют, целее будешь. Опираясь о стену, Луи поднялся в полный рост. Ноги все еще подрагивали, но нечто прохладное, будто шелковое, мягко поддержало его за плечи, подталкивая вперед, не отрываясь. "Иди на свет, голос мудрого совета. И не смей оборачиваться, пока не выйдешь." Он шел, не останавливаясь, желая перейти на бег, но не имея возможности. Холод следовал, не отрываясь, не торопя, но и не останавливая. Лишь выйдя на солнечный свет, за храмовые ворота и колонны, Луи Маркес развернулся. И при свете дня он увидел бледную высокую фигуру, облеченную в тень, скрытую за тусклыми волочащимися по земле золотыми крыльями. На которую никто другой не обращал внимания. — Я держу слово, данное Мною, мудрый глас, — прошелестело существо, склоняясь ниже и снисходительно улыбаясь, — и ты свое сдержишь. До сих же пор лишь ты и избранник Мой знать будут обо Мне. Оно подошло настолько близко, насколько возможно, взяло его руку в свои когтистые ладони. Согнулось почти пополам, склоняясь почти к его лицу. — Отплываем через пять минут, поторопитесь! — экскурсовод, невесть откуда взявшийся, похлопал мужчину по плечу. Луи, тряхнув головой и будто бы наконец окончательно приходя в чувство, осмотрелся. Ничего похожего на прежнее видение даже рядом не было. Только добравшись до гостиничного номера, он обнаружил в поясной сумке небольшую фигурку хищной птицы, высеченной из лазурита и украшенной золотистыми прожилками. *** Десятки лет спустя, доктор Маркес задумчиво рассматривал приглашение, высланное, как ни странно, бумажной почтой. Обратный адрес был коротким, не имеющим ни дома, ни улицы: исследовательский комплекс Вавилон-2. Руководитель комплекса, создатель проекта "Ангельский двигатель" доктор Джеффри Эрнстманн лично приглашал уважаемого коллегу и ценного наставника принять участие в новом проекте. "Это будет прорыв, которого не мог ожидать никто", — гласилось в письме, — "и только наиболее компетентные и доверенные лица достойны того, чтобы этот прорыв совершить. В ближайшие дни наш представитель свяжется с вами, чтобы обговорить детали вашего прибытия. Буду ждать вас." Он даже не рассматривает возможности, что кто-то сможет ему отказать. Действительно, чужие дети очень быстро растут. Это навевало смутные воспоминания о том времени, когда Вавилон-2 только открывался. Проект по выработке бесконечной энергии оказался феноменально успешен, и Луи не мог не гордиться тем, что именно его некогда подопечный достиг подобных высот. Он помнил, как Эрнстманн пригласил его на конференцию, посвященную официальному запуску комплекса. Помнил, как уже сам — то ли от излишней сентиментальности, то ли еще от чего — перед той же конференцией навестил коллегу лично, передав "оберег на благое дело". Странным образом, Джефф тогда не поднял этот жест на смех, а принял подарок будто бы с особым вниманием. Что-то в воспоминаниях тех дней неумолимо ускользало от Луи Маркеса. Потому что он никак не мог понять, по какой причине ему постоянно казалось, что после того вечера Эрнстманн уходил от него не один.