Осколок Бритвы

(Стеклянная кукушка ненастья щелкала по крыше. Белый снег окрашивался на земле в черные крапинки приближающихся осенних ливней.) Пар еще бледным призраком вился над банной пристройкой, встроенной вбок дома через год после свадьбы. Леви сидел на липовой скамеечке, шея обнажена, запрокинута. Бритва — донага потертая сталь калёная, с дубовым огрызком рукояти — лежала на колене Елены. Она скользнула ею по его щеке, снимая серебристую щетину с чистотой математического доказательства. Шея — тонкая, как веточка под инеем. Там, под чуть прозрачной кожей, пульсировала сонная артерия. Ни одной царапины за тридцать лет шпаклевки. — Запасы лимона отсырели. Жжёт кожу… — пробормотала Елена, окуная кончики пальцев в мисочку с водой. — ...Лучше ржавчины, — рычал Леви, не открывая глаз. Расслабленный паром. Распаренный. Так редко. Румянец, хилая прививка жизни на мертвенно-бледной коже Елены, ещё не сошёл. *Щелчок.* Терпимый, как лопнувшая тетива. Скоба рукояти разошлась надвое. Лезвие бритвы пролетело мимо налившегося бедра Леви, звонко чиркнув по бетонному полу. Он даже не дрогнул. — Сходим на днях к кузнецу. Заберём лопаты к зиме заодно, — констатировал он, вытирая влагу с шеи полотенцем. "Заодно" никогда не было случайностью. "Заодно" — значило: положит новый топор под прилавок, выточит шайбы для завалившихся ворот. Елена кивнула, собирая осколки спаржи стали. Её лезвие из неизвестной лаборатории. Просто протерлась. *** Сейчас. Октябрь бил ледяными иглами в спину. Они копали. Ритмично, глубоко в такт молчания. Последняя картошка. Мёрзлая грязь хрустела на лопатах. Если не успеть — Будут жрать всю зиму закатки из огурцов. Идея, высказанная между словом на трапезной, разрослась до размеров отдельной секции огорода. Они даже продавали излишки по воскресеньям у старого элеватора. Баночка с тряпичной биркой: *Л. & Е.* Пара десятков лет прошла с их последней осени на Складе. Её прическа все так же аккуратна, но седина окрасила их в платину. Ему нравится. Он - с недельной недобритой щетиной просвечивающей серебром. Первый услышал Леви. Не разрыв. Свист. Тот самый, ледяной, впивающийся в спинной мозг ещё со времён штурма Шиганшины. "Снаряд". Тело сдетонировало раньше сознания. Рывок, бросок — согнуться, упасть, закрыть собою Елену. Нырок в жидкую грязь. *ХЛОП.* Звон в ушах, рвущий мембраны пехотной памяти. Грохот прокатился по степи. — 152... Два километра. Восток, — проскрежетал он, глотая грязь. Елена вынырнула из-под него, безэмоционально отплевываясь. Глаза сканировали хаос мира. — За домом. Не долетел. На запад. Туда, где хлестал косой дождь. Пошли, не сговариваясь. Они ждали этого снаряда всю жизнь. *** Чулан под лестницей. Тесный, пропахший мышами и машинным маслом. УПМ — предтеча всех вертикально-взлётных сбруй — висел на крюке рядом с ржавыми мечами. Елена сняла со стены пулемёт. Длинный ствол, витой радиатор, круглый диск — "Льюис", реликт государств, что стерли с карты. Руки Елены с нечеловеческой точностью щёлкнули затвором, проверили патронник. Нежность к чистому металлу. — Задиры в канале ствола. Падает давление, — заметила она сухо. Но пальцы уже набивали неодинаковые свинцовые патроны, сошедшие со станков прошлой эпохи. Леви молча орудовал ремнями УПМ. Крепления щелкали, словно он натягивал гамак вчера. Взял из ящика шашки динамита, обернутые газетой. Запасы со ссыпных пунктов Последней Войны Гигантов. Глушили карпов в пруду под мельницей. Сумрачно. Эффективно. — Максимум треть… — Елена кивнула на динамит, прикидывая дальность УПМ без электротяги. Гул моторов. Не грузовик. Танковый, громыханье гусениц. Частный лязг брони. БМП. Разламывала их баню в щепки. Стены трещали, как кости худого старика. Посмотрели друг на друга. В глазах — не паника. Жданая старость. Лица не сморщились. Бедность эмоций — природный консервант. Пустота вокруг сердец кристаллизовала кожу. Глухой удар снаружи. Копыто в берцах колотило в дубовую дверь. Леви сам её вставил лет двадцать назад — из ствола исполинского ясеня. Держалась. — Потолок над крыльцом… провалится первым… — сказала Елена без интонации. *Дзень!* Не пулеметная очередь. Новый звук. Новый патрон, среднее между винтовочной избыточной убойностью неразрывно связанной с высокой массой и удобством пистолетного каллибоа,прошил прогнившие навесы, держащие петли. Лязг рвущегося металла. Дверь упала внутрь ровно в тот миг, когда Елена высунула из-за укрытия пистолет Штейера образца 845-го. Клон маузера C96, подогнанный под гильзы периода золотой лихорадки Марли. Автоогонь. Свинцовый ливень накрыл бородача с "Калашом" — Леви понял сразу - пришли новую религию проповедовать. Государство кочевников росло неадекватно быстрым темпом, не осознавая что само станет жертвой своих масштабов. Аналог из нашего мира - Монгольская империя. Подкошенный смертью, он рухнул на щепки двери, еще не поняв, что держал реклак народу, пляшущего на костях более мудрой цивилизации. "калаш" - первый массовый автомат. Когда то давно его создал один инженер из государства, обещавшего от каждого по возможности каждому по потребностям. Павшим под натиском варваров, словно римская империя. Кочевникам перешли производственные мощности. Отсюда и БМП-2, заговоривший скорострельной пушкой по дому. — Собаки на смежных углах, — командовал Леви, отворачиваясь от её пальбы. Его УПМ швырнул трос. Стальной коготь впился в ствол дуба — последнего дерева у их дома. Связка шашек упала в люк спонтанного БМП-2, что рвал дом скорострелкой. *БАБАХ.* Эха не было. Глохнущий рев устройства смолк. Башню перекосило. Елена вышла в проем. Худоба её фигуры под шинелью казалась карикатурой. Но пулемёт в руках был личной частью её существа. Короткие пристрелочные выстрелы — по одному патрону. Методично. Экономично. — Отсек дымный… Второй пилот рвёт запасные лючки… — Елена докладывала, как на учениях. Пальба была метеорологическим отчетом. Между глаз. Меж глаз. Между глаз. Упали трое. Остальные покатились в серый окоп на опушке, накрывшие головы. Ракетный салют. Где-то на севере завыли сопла "Градов". Им было плевать. Они жили тут до империй-призраков. Ползли теперь по воронкам, по следам траков на размякшей почве. Влажный шёпот гусениц под дождём. Окоп. Нависающий суглинок. Кто-то закричал на резком диалекте… Дал рожок поверху... «Льюис» ответил первым. Не ливнем. Точечно. Геометрия смерти работала лучше масок лазарета: кто высунулся — амебными скоплениями сползли по стенке траншеи. Остальные, глухие от страха, махали автоматами над бруствером. Свистящий хаос. Елена не сжимала гашетку истерично. Она водила хоботом пулемёта, как холодной бритвой над артерией толпы. Ум. Ум. Ум. Пальцы брали пример с её языка, оплакивающего вкус спермы на белых колготах во время их брачной ночи. Холодно. Точно. Леви рванул реле УПМ. Троссы ревели, унося его над полем кронистых дубов позади окопа. Стрекотали автоматы глухо, без прицельности. Он рухнул не сверху. С фланга. Клинки, притупленные годами рубки дров, стали калечащим инструментом в руках демона. Скрежет кости, хруст бронежилета из воловьей кожи. Леви работал как ледоруб. Агрессия была уравнительной и бесчеловечной. (Окоп, пахнувший мокрым сукном и порохом. Дождь стекал по стенам в глиняные лужи. Елена стояла у входа в блиндаж, смотрела, как Леви выпускает рукоять последнего обломка клинка в спине офицера, отдавшего приказ наступать по линии проходящей через их дом. Ржавое, с зазубринами железо, с которым когда-то отстаивали стены Утопии. Теперь – просто кусок металла, бесполезный и пустой. Его мечи исчерпали себя. Как и ее «Льюис», брошенный в грязь с пустым диском. Они пришли сюда с оружием отцов, и кончили палачами грядущих варваров тем же оружием, отдав его без остатка.). Рация, требовавшая доложить обстановку замолчала. Поняли. Чавкающий звук. Не случайный. Миномет. Протокол зачистки. Елена повернулась лицом на звук. Не спиной. Расчетливо. Она видела траекторию не в небе, а в логарифмической сетке артиллерийских карт, что читала в теплой кухне, пока Леви латал крышу. Холодный шелест в воздухе. Прямо над Леви. Он еще нагнулся над трупом офицера. Елена шагнула. Не к укрытию. *К нему.* Нелепый взмах руки. Той самой. Длинная кисть с сильными сухожильями, что тридцать лет водила фирменной бритвой по его шее, ни разу не задев артерию. Стальной шарик шрапнели провалил кость мизинца и безымянного, раздробил лучевую кость запястья в багровое крошево. Но рука не упала. Замерла в воздухе, как щит, заслоняя его голову и спину. Хлопок разрыва прозвучал метром ниже. Главный удар приняло ее тело. Плоская грудь (никогда не знавшая нежности женского белья), усеянная голодающими ребрами, развернулась веером под шинелью. Темные звезды сотен осколков расцвели на серой ткани. Она рухнула беззвучно. Навзничь, в грязь. Леви обернулся на глухой стук. Увидел её. Вываленное кистевое мясо руки. Провалившуюся грудную клетку. Понимание ударило быстрее слуха. — ...Наклонись... — Елена выдохнула розовый туман. Кровь и воздух из проколотого легкого. Он упал рядом. Опустил лицо к её подбородку. До губ. До челюсти, где бился редкий, слабый пульс. Второй раз за жизнь. После свадебной часовни. На этот раз нагибался он. Ее губы дрогнули. Шепотом что-то. Леви не разобрал. Потом почувствовал: Теплая струя. Лилась по его шее. Торопливо. Щекотно. Он поднял свободную руку к горлу. Пальцы встретили зияющую щель. Там, где всегда была лишь гладкость бритой кожи теперь его собственная разорванная сонная артерия. Микроосколок, проскользнул мимо костей её мёртвой руки. Проколол кожу как старую бумагу. *Лезвие избегала тридцать лет. Смерть вошла тут же.* Он посмотрел на её разбитую кисть в луже. На хлещущую из его шеи кровь, пачкая её безжизненную щеку. Не страх. Не боль. Благодарность. Грубая. Без слов. *Ты не дала мне уйти одному. Там, в холоде.* (Холм молчал. Где-то сползал с насыпи подбитый танк. Ракеты взрывались далеко, окрашивая тучи. Для них война кончилась. В чужой грязи, бок о бок. Как и жили.)