Часть 6

На кухне пахло поджаренными тостами, свежесваренным кофе и чем-то тёплым, домашним. За окном только начинало светать — серое утро разворачивалось медленно, как ленивое одеяло. Геннадий стоял у плиты в мягкой футболке и шортах, держа в руке деревянную лопатку, с которой стекал пар от омлета. Раздался тихий плеск воды — душ выключился. Через несколько минут на пороге кухни появилась Ирина — в светлом халате, с мокрыми прядями, прилипшими к вискам. Лицо у неё было свежее, спокойное, глаза чуть сонные, но уже не уставшие, как раньше. Она подошла к нему молча, обняла за талию и нежно поцеловала в губы. Мужчина, не отпуская лопатку, чуть улыбнулся — в этом движении было что-то очень будничное, тёплое, почти семейное. Как будто они так жили уже много лет. — Доброе утро... - сказала она, отстраняясь и садясь за стол. — Кажется, сегодня меня тошнит меньше. Даже есть хочется. — Вот и отлично. - обрадовался он, перекладывая омлет на тарелку. — Значит, начинаем день как положено. Он поставил перед ней тарелку и чашку тёплого чая с лимоном. Потом налил себе кофе и присел рядом. За окном всё еще моросил мелкий дождь, а внутри кухни было тихо и уютно — будто в домике в горах, оторванном от мира. Блондинка взяла вилку, но прежде чем начать есть, посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — А ты... кого хочешь больше? Мальчика или девочку? — Я хочу обоих, сразу. - Кривицкий рассмеялся, отставляя чашку. – Двоих. Шумных, смешных, чтобы с ума сходить. Чтобы бегали по квартире, разливали сок и пели что-то на весь дом. — Такого варианта нет. Один. Будет один. - Ирина улыбнулась, приподняв брови. — Тогда всё равно... - сказал он, потянувшись и сжав её ладонь в своей. — Мальчик или девочка — это не главное. Главное, чтобы он был здоров. Чтобы у него был смех твой и упрямство моё. И я уже его люблю, понимаешь? Уже. Женщина на секунду застыла. А потом опустила взгляд, прикрывая глаза. Медленно, будто боялась, что эти слова могут рассыпаться. — А если у него будет и моё упрямство, и твоё? - прошептала она. — Ты выдержишь? — Выдержу. Обещаю. - Геннадий усмехнулся, встал и подошёл к ней, обнял сзади, положив ладони на живот. Она откинула голову ему на плечо и впервые за долгое время просто закрыла глаза — и позволила себе дышать свободно. Они вышли из дома вместе — Геннадий нёс папку с бумагами, Ирина держала под курткой ладонь на животе, будто прикрывала самое уязвимое. Машина мягко катилась по ещё влажным улицам, и они разговаривали спокойно, даже шутили. Мужчина рассказывал, как отец принёс старый плюшевый мишку — «на счастье», а женщина смеялась, слушая, как Илья Андреевич уже строит планы по семейным походам в парк. Но едва они поднялись в отделение и заведующая села за рабочий стол, как её лицо снова потускнело. Она открыла телефон и будто сжалась в себе — в глазах появилась та же ледяная тревога, что преследовала её последние дни. — Опять... - прошептала она, повернув экран к Гене. На дисплее было короткое, но жуткое сообщение: "Ты не поняла. Это ещё не конец. Я всё вижу." Хирург резко выпрямился, губы сжались. Его пальцы медленно сжались в кулак. Он знал — всё, хватит. Хватит страха, скрытности, притворства. — Мы идем в полицию. Сейчас же. Это невозможно терпеть! - голос его дрожал от гнева. — Нет! - закричала блондинка, вскакивая. — Ты не понимаешь! Ты вообще ничего не понимаешь, Гена! Он обомлел. Никогда ещё она не говорила с ним таким тоном. Она тряслась, как натянутая струна. — Он... Алеников — он не просто злой или злопамятный. Он... он больной. Опасный. Он всю жизнь жил ради сына. Он считал его смыслом. И теперь он уверен, что я... что это я виновата в его смерти. Ты понимаешь, что он готов умереть, лишь бы отомстить? — Но это не так! - выкрикнул Кривицкий. — Ты не виновата! Его сын сам... - он осёкся, сдерживая проклятие. — Это была трагедия. Несчастье. И все это знают. А Алеников... он психически болен, если винит тебя! Ирина молча села обратно в кресло и уставилась в пол. Её голос стал глухим, будто она говорила из глубины своей боли. — Я знаю. Но ты не представляешь, что он может сделать. Он не только меня способен сломать. Он может добраться и до тебя. До ребёнка. До нас. Ты не представляешь, как он ненавидит. Его злоба... она как чёрная дыра. Он будто живёт ею. Мужчина опустился перед ней на одно колено, взял её ладони в свои, и проговорил тихо, но с силой, с убеждением. — Слушай. Ты не одна. И он не может победить, если мы вместе. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить тебя. И ребёнка. Понимаешь? Всё. Ты должна думать только о нём. О малыше. А я разберусь со всем остальным. Ты мне веришь? Заведующая долго молчала. Глаза у неё блестели от слёз, но в них появилась надежда. Она выдохнула, и будто что-то внутри неё стало легче — на секунду. — Я боюсь, Кривицкий... - прошептала она. Он кивнул и поцеловал её пальцы. — Я тоже. Но теперь мы боимся вместе. А значит — мы уже сильнее. После разговора Ирина не пошла на приём. Она сидела в своём кабинете, уставившись в одну точку, пока за окном сливались в серую акварель мокрые улицы и торопящиеся прохожие. На столе остывал недопитый чай с мёдом. А внутри — будто камень. Окаменевший страх, который даже дыхать мешал. Геннадий не стал её трогать. Он молча положил на её стол её любимое яблоко, уже очищенное от кожуры. Она бросила взгляд, но ничего не сказала. Он присел рядом, склонился к ней, обнял за плечи. Плечи были натянутыми, как пружина. — Пошли домой пораньше, ладно? - тихо сказал хирург, прижимаясь губами к её виску. — Хватит на сегодня. У нас есть право выключить весь мир. Блондинка кивнула почти незаметно. Слов не было. Только тяжёлое молчание и его рука, сжимающая её ладонь. Вечером они вернулись домой молчаливо. Только шорох одежды, тихий стук дверцы шкафа, журчание воды в чайнике. Женщина лежала на диване, укрывшись пледом, смотрела в пустой телевизор, не включив его. Мужчина готовил на кухне что-то простое — бульон, тёплые гренки. Каждый его жест был заботой: осторожным, неспешным, будто он боялся спугнуть её спокойствие. Пока он ставил поднос на журнальный столик, раздался звонок в дверь. Ирина вздрогнула. Сжалась под пледом. Сердце застучало. Она не могла дышать — снова этот страх, животный, тупой, почти осязаемый. Кривицкий быстро подошёл к двери, посмотрел в глазок. Там стоял курьер. — Это просто доставка! - сказал он, пытаясь не выдать своей напряжённости. Он открыл дверь. Парень в капюшоне протянул небольшой конверт и исчез, не сказав ни слова. Без чека, без объяснений. Только чёрный, плотный конверт. Мужчина закрыл дверь. Внутри всё похолодело. Он вернулся в комнату, сел рядом с Ирой и молча положил конверт на стол. Они оба смотрели на него, как на мина замедленного действия. — Открыть? - спросил он, уже зная ответ. Женщина медленно кивнула. Руки её дрожали. Внутри лежала фотография. Чёрно-белая, зернистая. На ней — окно их квартиры. С улицы. В темноте. За стеклом — силуэт Иры, в халате, обнимающей себя. На обороте — красными буквами: “Я всегда рядом.” Ирина не сдержалась. Закрыла лицо руками и тихо заплакала. Не всхлипывая — беззвучно, страшно, как плачут те, кто боится, что уже ничего не изменится. Что спасения нет. Геннадий прижал её к себе, крепко, как никогда раньше. Его сердце билось как барабан. Он чувствовал: теперь он не просто должен её защитить. Он обязан. — Я завтра иду в полицию. Ты ни о чём не думай, слышишь? Ни о чём. Я всё решу. - прошептал он в её волосы. — Ты должна только дышать… и ждать, когда этот кошмар закончится. Она только кивнула. И впервые — позволила себе провалиться в его объятия. Ночь пришла, как всегда, внезапно — за окнами погасли окна соседей, улицы стали пустыми, и только редкие машины проносились внизу, оставляя за собой световые следы на потолке. Ирина лежала на спине, укрывшись до подбородка, глядя в темноту. Не спала. Не могла. Веки слипались от усталости, но внутри неё жил кто-то другой — маленький зверёк из страха и напряжения, сидящий прямо под сердцем, грызущий изнутри. Рядом, чуть ближе, чем обычно, лежал Геннадий. Он спал неровно. Каждый раз, когда она ворочалась, он шевелился, пробуждался, клал ладонь ей на живот, словно защищал неосознанно, во сне. Она боялась за ребёнка. Боялась, что организм не выдержит. Что постоянное напряжение, эти дёрганые сны, тошнота, тревога, — всё это разрушает не только её, но и то хрупкое, что растёт в ней. И ещё — страх, что всё это повторится. Что она снова потеряет. Только теперь это будет ещё больнее. Потому что теперь рядом есть он. Женщина повернулась к нему боком, молча. Смотрела, как его ресницы чуть дрожат, как под светом уличного фонаря его лицо кажется мягким и спокойным. Он дышал ровно, глубоко. Как будто держал их обоих своим дыханием. И вдруг ей стало невыносимо одиноко. — Гена... - прошептала она, почти беззвучно. Мужчина сразу открыл глаза. Даже не спросил, что случилось — просто протянул руки, потянул её ближе к себе. Она легла к нему под грудь, уткнулась лбом в его ключицу, и слёзы сами пошли — медленно, горячо. Он ничего не спрашивал. Только гладил её по волосам, по спине, прижимал крепче. — Я боюсь... - прошептала блондинка в его кожу. — Я правда боюсь. Не только за себя. За него. За нас. Кривицкий не замер. Его голос был хриплым, будто он тоже сдерживал что-то. — Я знаю. Я тоже боюсь. Только по-другому. Я боюсь тебя потерять. — Я не знаю, как всё это выдержать… я чувствую, как будто весь мир давит. Эти угрозы, эта тень из прошлого… Я не знаю, где я могу быть в безопасности. — Здесь. Здесь ты в безопасности. - Геннадий чуть отстранился, посмотрел в её заплаканные глаза. Он осторожно коснулся её живота. — Пока я дышу, я не дам никому навредить вам. Слышишь? Мы теперь семья. И я не дам этому исчезнуть. Даже если будет страшно. Даже если придётся… всё оставить, кроме вас. Ирина сжалась в его объятиях. Там, под кожей, у неё билось два сердца — её и ребёнка. А рядом — было третье. Его сердце. Сильное, настойчивое, горячее. Они лежали так, обнявшись. Она, наконец, заснула первой — усталая, выжатая, но с ощущением, что рядом кто-то держит крепко. А он не спал ещё долго. Смотрел в потолок, гладил её плечо. И мысленно клялся: что бы ни было, она не останется одна. Ни на секунду... Утро началось медленно, почти сонно. За окном было ещё серо, и воздух казался тёплым, но влажным — как будто небо колебалось между дождём и солнечным рассветом. В квартире было тихо. На кухне в термосе остывал чёрный чай, а ключи от квартиры лежали на столе, оставленные нарочно — как знак: «Я скоро вернусь». Ирина проснулась, когда его уже не было. Рядом на подушке было пусто, и это сразу вызвало тревогу, почти физическую — будто что-то оторвали от неё насильно. Она позвала его — тишина. Проверила ванную — пусто. Кухня — без движения. Сердце сжалось. Когда он вернулся, она уже стояла у входной двери — босая, в его футболке, с взъерошенными волосами и с растерянным, но злым взглядом. — Где ты был?! - спросила женщина резко, не дожидаясь, пока он снимет обувь. Мужчина опустил глаза, тяжело выдохнул, почти виновато. — В полиции. — Что?! - её голос задрожал. — Мы же договаривались! Ты обещал… Гена! Я же просила… Ты хоть понимаешь, чем это может закончиться?! Он подошёл ближе, не торопясь. Не оправдывался. Только смотрел на неё так, как будто в ней — весь его смысл. — Я понимаю. - тихо сказал он. — Я всё понимаю, Ир. Но я больше не могу ждать. Эти угрозы, твои слёзы по ночам, твой страх, твоя боль… Я не могу просто сидеть и ничего не делать. — Ты думаешь, я не боюсь? Ты думаешь, мне не страшно, что он узнает? Что он начнёт мстить ещё сильнее? - голос её дрогнул. Блондинка отвернулась, сжав руки в кулаки. — Гена… он был как тень… и теперь я чувствую, будто она снова ползёт за мной… и за нашим ребёнком. Кривицкий подошёл сзади, обнял её — осторожно, как будто прикасался к чему-то раненому. Она сначала не отвечала, но потом всё же прижалась к нему, уткнувшись в его грудь. — Я боюсь... - прошептала Ирина. — Я боюсь за него, за нас. И если ты исчезнешь… если он что-то сделает с тобой… Она не договорила. Геннадий прижал её крепче, гладя по спине. — Я живой. Я рядом. И я хочу, чтобы ты верила: я не уйду. Никто не отнимет тебя у меня. Никто не отнимет у нас ребёнка. Я поговорил с людьми, Ириш. Они уже знают, кто может за этим стоять. Они наблюдают. Мы не одни. Женщина посмотрела на него. Глаза у неё были покрасневшие, но полные боли и нежности. — Почему ты всё время делаешь то, что я боюсь? — Потому что я должен тебя защищать. Потому что ты моя женщина. Потому что я люблю тебя. Не потом. Не «когда-нибудь». А сейчас. Каждый день. Она молча уткнулась ему в шею. Слёзы текли снова, но это были уже другие слёзы — слёзы облегчения, слёзы того, кто больше не один...