Часть 9

В отделении царила особая вечерняя тишина — приглушённый свет коридоров, шорохи халатов, редкие звуки оборудования. Всё как будто затаилось, словно само здание чувствовало напряжение, в котором находился Геннадий. Он прошёл по пустому коридору, кивнул кому-то из ординаторов, но взгляд у него был отстранённый. Мысли оставались там — в палате, рядом с Ирой. На посту дежурила Нина — с усталыми глазами и тёплой улыбкой. Она подняла голову, когда увидела Гену, и сразу встала. — Геннадий Ильич… Как она? Мужчина остановился, будто только сейчас вспомнил, что кто-то ещё здесь переживает за Иру. — Держится… Она сильная. - он попытался улыбнуться, но улыбка вышла горькой. — Надеюсь, скоро всё будет хорошо. Спасибо, Нина. Что спрашиваете. — У нас все спрашивают. Она ведь для всех как стена была. Надёжная, строгая. Но справедливая. Мы за неё молимся, честно. Хирург кивнул, и в этот момент к ним подошли двое мужчин в гражданском. Один был высокий, с коротко остриженными висками и сдержанным лицом. Второй — пониже, с усталой сутулостью, как у человека, который видел слишком много за свою карьеру. — Геннадий Ильич Кривицкий? - спросил старший. Геннадий напрягся. Лицо его вытянулось. Он медленно выпрямился, не отрывая взгляда от визитёров. — Да. Это я. — Мы из следственного отдела. Можно с вами поговорить? — Конечно. - он посмотрел на Нину. — Скажи, если что-то случится… пожалуйста. Нина кивнула, словно взяла ответственность на себя. Они прошли в кабинет заведующей и плотно закрыли за собой дверь. Внутри — приглушённый свет, запах дешёвого кофе и воздух, в котором будто застряло ожидание. — Мы получили подтверждение. - начал высокий. — Звонок, который поступил Ирине Алексеевне перед аварией, действительно связан с делом Аленикова. — Но он же… он в тюрьме. - глухо сказал Кривицкий. — Да. Но, как вы и предполагали, у него есть связи снаружи. Мы подозреваем, что угрозы исходят от человека, с которым он общался во время предварительного заключения. Судя по звонкам и пробитому номеру, это не просто совпадение. — Вы нашли его? — Мы близки к этому. Но нужно ваше содействие. Возможно, Ирина Алексеевна сможет вспомнить голос или детали звонка. — Она ещё слаба. Но я поговорю с ней. - мужчина провёл ладонью по лицу, вздохнул тяжело. — Мы понимаем. - вмешался второй полицейский мягче. — У нас есть основания полагать, что это было не просто совпадение. Мы считаем, что это было предупреждение. Или даже покушение. У Гены похолодело внутри. Слово «покушение» прорезало всё нутро, как нож. Он молчал, глядя в стену, будто впервые понял весь масштаб. Это не просто преследование. Это попытка отнять у него самое дорогое. — Я не позволю им. - тихо сказал он, почти шёпотом. — Ни ему, ни его людям. Не позволю... Палата была окутана мягким, чуть рассеянным светом — утро уже вошло в больницу, но не торопилось. Воздух был напоён запахом стерильности и чем-то ещё — едва уловимым, как тёплая тень пережитой боли. Ирина лежала на боку, осторожно придерживая живот ладонью, будто так могла защитить малыша даже во сне. На лице — следы усталости, в глазах — тишина. Дверь приоткрылась скрипом, и в проёме появилась старушка. Та самая, с которой Гена разговаривал ночью. В платке, с аккуратным лицом, на котором прожит каждый год, и с глазами — добрыми, умными, как будто видевшими больше, чем можно объяснить словами. Она постояла немного, будто не желая тревожить, а потом сделала шаг внутрь. — Простите, милая. Я — Мария Семёновна. Я вчера с вашим человеком говорила… Он сидел тут, весь как натянутая струна. - она мягко улыбнулась. — Такой добрый, такой… настоящий. Сердце сжалось, когда слушала его. Блондинка приподнялась, опёршись на подушку. Лицо её удивлённо потеплело. — С Геной? - спросила она. — Он вам что-то рассказал? — Немного, только то, что на сердце было. - старушка села рядом, положив на колени сумочку. — Я не навязываюсь, не подумайте. Просто мне не всё равно. Я… знаете, когда сама была молодой, тоже теряла ребёнка. Потом боялась, что никогда не получится. И вот так же, как вы сейчас — лежала и думала: за что всё это? Почему я? — Он вам сказал, что я — его жена? - спросила Ирина вдруг. — Нет, он сказал — любимая. А это куда важнее. Но знаешь, я спросила: «Жена?» — а он покраснел, как мальчишка, и сказал: «Пока нет. Но я хочу. И она хочет.» Женщина опустила голову, уткнулась в одеяло. Голос её задрожал. — Мы хотим. Очень. Просто всё как-то… не вовремя. Сначала работа, потом… потом всё это началось. А сейчас — я даже боюсь думать о будущем. Старушка накрыла её руку своей — тёплой, шершавой, будто земля сама. — Боялась бы — не держалась бы так за живот. Не обманывай себя. Ты уже мама. А он — уже отец. И такие, как вы, не сдаются. У вас всё будет. Пусть и не сразу. Пусть и через боль. Главное — держитесь друг за друга. Ирина всхлипнула, но не убрала руку. Слёзы скатились по щекам — не от боли, не от страха. От чего-то более глубокого — от облегчения, от того, что кто-то сказал вслух то, чего она сама себе боялась признать. — Спасибо... - прошептала она. — Спасибо, что пришли. — Я ещё приду, если разрешишь. А пока — отдыхай. Твой мужчина сказал, что ты сильная. Покажи ему, что он прав. Мария Семёновна поднялась, поправила платок и тихо вышла, оставив после себя нечто большее, чем просто слова — тепло, которое осталось в палате, как тихий оберег. На столике у окна стоял стакан с водой и раскрытая книга, но блондинка не читала. Она лежала на подушке, прислушиваясь к звукам за окном — кто-то смеялся, чьи-то шаги стучали по коридору, как далёкое эхо обычной жизни. В этот момент дверь приоткрылась. Геннадий вошёл быстро, но неслышно, как будто боялся её разбудить. В руках — большой букет полевых цветов и ромашек, как она любила. Их запах сразу наполнил воздух, смягчив больничный стерильный аромат. Он подошёл к кровати, сел рядом, наклонился и поцеловал её в лоб. — Ты проснулась… - тихо сказал он. — Я привёз тебе кое-что. — Какие красивые… - улыбнулась женщина, с трудом садясь, чтобы обнять его. — И пахнут летом. Спасибо, мой хороший… Она посмотрела ему в глаза, и в них что-то дрогнуло. Он улыбнулся, но улыбка не дотянулась до взгляда. Что-то было не так. Что-то тихо сжимало его изнутри, и она это почувствовала сразу. — Ко мне приходила та старушка, Мария Семёновна. - сказала Ирина, чтобы разрядить напряжение. — Такая добрая… тёплая. Она сказала, что говорила с тобой. Сказала, что ты хочешь, чтобы я стала твоей женой. Мужчина кивнул, его пальцы чуть дрожали, пока он ставил букет в пластиковую вазу. Он не смотрел на неё. — Она хорошая. Очень светлая. - его голос был чуть глуше обычного. — Но? - женщина чуть нахмурилась. — Ты странно себя ведёшь. Геночка... Что-то случилось? Он всё-таки поднял глаза. В них было напряжение, страх, и что-то тяжёлое, словно он до последнего надеялся, что это не придётся говорить вслух. Но придётся. Он вздохнул, сел ближе и взял её ладонь в свои руки. — Пока я был на работе, приходила полиция. Они… они продвинулись в деле. - Кривицкий замолчал на мгновение, как будто слова застряли в горле. — Звонок. Из-за которого ты попала под машину. Он был сделан не из тюрьмы. Они проверили. Блондинка побледнела. Пульс в её запястье ускорился, как будто тело само предчувствовало опасность. — Значит, он не из камеры? - прошептала она. — Нет. Полиция считает, что у него есть сообщник. Или кто-то, кто ему помогает снаружи. Это объясняет многое — угрозы, звонки, наблюдение. Они взяли это под контроль, но… они просили быть осторожными. Очень осторожными. Ирина замерла. На миг всё вокруг исчезло — больничные стены, цветы, даже тепло его рук. Осталась только сжимающая грудь мысль, что опасность всё ещё рядом. — Ты думаешь, он… он специально? — Не знаю. - голос Гены дрогнул. — Но если он хоть как-то причастен к твоей аварии — я не прощу. Ни ему, ни себе. Я не должен был отпускать тебя одну. — Гена… - блондинка сжала его ладонь. — Ты не виноват. Никто не знал. И я… я справлюсь. Ради малыша. Ради тебя. Он прижался к её руке щекой, его плечи немного затряслись — тихо, почти незаметно, но Ира почувствовала. И тогда она, хрупкая и уставшая, вдруг стала для него сильнее. — Всё будет хорошо, слышишь? - сказала она, как будто убеждая его, не себя. — Мы справимся. Вместе. Мужчина кивнул, но уже не мог ответить. Только прижался к ней крепче, как к единственному, что оставалось в этом хрупком, зыбком мире. — Знаешь… - тихо сказала Ирина. — Я так хочу домой. Геннадий поднял на неё взгляд. Глаза его были тёплыми, но в глубине всё ещё жила тревога. Он обнял её за пальцы и чуть сжал. — Скоро, любимая… - ответил он, мягко. — Обещаю. Как только врачи скажут, что ты и малыш вне опасности — мы сразу поедем. Но сейчас… Сейчас самое важное — это ты. Ты и наш крошка. Ваше здоровье. Женщина кивнула, но в её глазах блеснула тень. Она долго смотрела на потолок, будто что-то решая внутри себя. — Ген… ты правда хочешь на мне жениться? Мужчина приподнял брови и удивлённо усмехнулся, но не сразу ответил. Словно сам вопрос показался ему странным. — Что это ты вдруг? - спросил он, с той самой нежностью, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — Просто… - она отвела взгляд к окну. — Всё, что случилось… это как будто проверка. Я… я хочу знать, что ты не рядом просто из-за ребёнка. Не из жалости. Не потому, что так правильно. А потому что… потому что ты меня любишь. Что ты хочешь этого так же, как я. На секунду повисла тишина. С улицы донёсся птичий щебет и шум чьих-то шагов по асфальту. Кривицкий медленно встал, подошёл к её кровати, опёрся ладонями о край, наклонился. Его лицо было совсем близко — родное, немного невыспавшееся, но в каждом изгибе — нежность. — Я с самого начала знал, что ты — моя женщина. - тихо сказал он, и в голосе его была твёрдость, как стержень. — Не из-за ребёнка. Не потому, что так надо. А потому что без тебя я — не я. Потому что когда ты не рядом, в мире исчезает воздух. Он провёл пальцами по её щеке, нежно, как будто боялся сломать что-то хрупкое. — Да, я хочу на тебе жениться. Хочу, чтобы ты была моей женой. Чтобы мы жили вместе. Чтобы ты засыпала у меня на плече. Чтобы я держал твою руку, когда ты просыпаешься. Чтобы наш малыш знал, что у него самая прекрасная мама на свете. Ты в этом сомневаешься? Ирина не ответила. Только закрыла глаза — и по щеке медленно скатилась слеза. Но она не была от боли. Это было облегчение, нежность, и всё то, что она держала в себе последние недели. Геннадий наклонился ещё ближе. На её губах остался его поцелуй — лёгкий, тёплый, трепетный, как обещание, данное не словами, а сердцем. — Егорова... - прошептал он, уткнувшись лбом в её висок. — Мы обязательно будем дома. Вместе. Только держись. Чуть-чуть ещё. Ради нас. Ради нашего будущего...