Часть 15

Утро выдалось блеклым и прохладным, не таким, как хотелось бы после редкой ночи покоя. Первые лучи солнца пробивались сквозь тюль, рисуя бледные узоры на пустой половине кровати. Ирина потянулась рукой — Гены не было. Сонливость сразу улетучилась. Она поднялась, прошла на кухню — всё было на своих местах, только лёгкий запах кофе говорил, что он уже был здесь. Женщина машинально достала телефон и набрала его номер. — Ты уже в Склифе? - спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Да, я хотел не будить тебя… Старушка ещё в реанимации. Пока стабильно, но сложно. — Ты что-нибудь узнал о ней? — Не совсем… но есть что-то странное, Ира. Я потом расскажу. — Ладно. Жду тебя. Люблю. - она кивнула, хотя он не мог этого видеть. — Люблю. Береги себя. Секунды спустя раздался звонок в дверь. Резкий. Навязчивый. Звенящий, как тревога в груди. Блондинка насторожилась, подошла к двери медленно, будто в замедленном кино. Заглянула в глазок — никого. Сначала показалось, что это чья-то ошибка. Но затем, у порога, она увидела конверт. Её сердце будто упало. Она не сразу смогла наклониться, чтобы его поднять. Пальцы дрожали, когда она вскрывала плотную бумагу. Внутри было короткое послание, написанное ровным, чужим почерком. «Ты думала, что всё забыла? Он тоже помнит. И он близко.» Без подписи. Без даты. Только едкий запах дешёвого табака, который мгновенно навеял старые воспоминания. Она сделала шаг назад и опустилась прямо у входной двери на пол, сжимая письмо в руках. Ком в горле. Живот скрутило от паники. Ирина зажмурилась — на секунду, на миг — будто если не видеть, то и страх исчезнет. Но он не исчез. Пульс грохотал в ушах, словно молот. Она достала телефон и с дрожью в голосе снова позвонила Гене. — Он… он был здесь. Или кто-то. Письмо… Оно у двери. Это снова он, Гена. Это снова он. Геннадий молчал секунду — страшную, глухую. — Я выезжаю. Сразу. Ты не одна. Я с тобой, слышишь? Но она его почти не слышала. Всё внутри неё опять начало рушиться. Потому что угроза была реальна. Потому что прошлое, каким бы далеким оно ни казалось, снова стояло на её пороге. Через полчаса раздался тихий щелчок ключа в замке. Ирина бросилась к двери, даже не дожидаясь, пока он зайдёт. Как только она увидела Гену, буквально влетела в его объятия — быстро, отчаянно, с той силой, которую может дать только страх. Она обняла его так крепко, будто если отпустит — снова провалится в одиночество и ужас, от которого не может укрыться. Мужчина машинально обхватил её руками, прижал к себе, но сердце у него сжалось. Он чувствовал, как она дрожит. Он чувствовал, как страх стекает по её коже, как острые капли. — Посмотри… - прошептала она, вынимая из-за пазухи письмо. Она отдала его Гене с трясущимися пальцами, будто передавала яд. — Оно было у двери. Просто лежало. Я даже не слышала шагов… Никого. Опять. Он взглянул на лист. Прочитал. Лицо его потемнело, но он пытался сохранить спокойствие. Ради неё. Он чувствовал, как внутри поднимается ярость — глухая, тяжёлая, бессильная. — Ира… - тихо начал он, гладя её по волосам. — Послушай меня. Я знаю, ты боишься. Я тоже боюсь. Не за себя — за тебя. Но ты не одна. Мы вместе. Мы это переживём. Мы не позволим ему снова разрушить тебе жизнь. — Полиция… - голос её сорвался. — Им всё равно, Гена! Они не делают ничего. Он снова рядом, и он может прийти… сюда. Просто войти. Как тогда. А я… я не выдержу ещё раз. Я не выдержу, если что-то случится с ребёнком. Кривицкий опустился перед ней на колени, взял её лицо в ладони. Его глаза были полны той боли, которую он не мог выразить словами. — Ты справишься. Потому что ты сильнее, чем ты думаешь. Потому что теперь ты не одна. Я не уйду, слышишь? Ни на шаг. Я позабочусь о тебе. О вас. Я всё сделаю, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Даже если придётся всё время стоять у двери с топором, как в кино. - он слабо улыбнулся, но в глазах дрожали слёзы. Женщина прильнула к нему снова, как будто только он был её якорем в этом штормах страха. Он обнял её крепче. В этой тишине, среди тревоги, обиды и воспоминаний, они сидели на полу у порога, как два человека, пережившие бурю, но ещё не видящие горизонта. Только друг друга. Геннадий помог ей подняться с пола, не отпуская ни на секунду, будто она могла рассыпаться, если он отступит хоть на шаг. Он провёл её вглубь квартиры, усадил на диван, накинул плед и присел рядом, продолжая держать за руку. — Я не знаю, как он пробирается… - прошептала блондинка, глядя в никуда, перед собой. Она стиснула пальцы Гены. — У него какая-то невидимая власть. Словно я до сих пор в его руках, как тогда. Даже спустя годы. Даже сейчас, когда ты рядом… Я всё равно чувствую его. Где-то в темноте. Словно он тянется ко мне сквозь стены. Сквозь двери. Сквозь страх. Мужчина молчал. Он не знал, как объяснить, что чувствует то же самое. Его злость бурлила, как лава под кожей. Он хотел сломать этому человеку руки, заткнуть его голос навсегда. Но вместо этого — он был рядом. Только это. Только тепло. Только взгляд. — Я не дам ему добраться до тебя, Егорова. И до нашего малыша тоже. Я тебе обещаю. Клянусь. — А если... - её голос задрожал. — Если он и правда мой враг навсегда? Если его невозможно остановить? — Тогда он будет моим врагом тоже. Навсегда, если понадобится. Но ты — не одна. Мы — это уже сила, понимаешь? - Кривицкий вздохнул и прижался лбом к её виску. Ирина кивнула еле заметно, слёзы катились по щекам. Не истерично, не с надрывом — тихо. Как будто сердце само плакало, без разрешения. Она впервые за долгое время позволила себе быть слабой — перед ним. Не доктором, не железной женщиной, не сильной. Просто собой. Женщиной, которую сломали когда-то, но не добили. Он посмотрел на неё так, будто видел её впервые. Всё, что она скрывала, стало видно. Эта боль, это одиночество, эта выжженная земля внутри. Он знал: ему не победить это письмом в полицию или звонком другу. Но он мог быть здесь. Сейчас. Каждую минуту. Он снова обнял её, бережно, как ребёнка. — Я не отпущу тебя, слышишь? Ни за что. Женщина только кивнула, зарываясь лицом в его плечо. Минуты текли медленно. Оба всё ещё сидели на диване, прижавшись друг к другу, как будто пытались вернуть себе дыхание после урагана. Комната была наполнена полумраком — занавеси не тронули с утра, и свет едва пробивался сквозь ткань. Воздух был насыщен тревогой, но в нём уже было что-то другое — тёплое, живое, человеческое. Тишина между ними не была пустой. Она была наполненной. Теплотой рук. Биением сердец. Словами, которые ещё не были сказаны, но уже висели в воздухе. Женщина медленно подняла глаза на Гену. Он смотрел на неё внимательно, так, как умеет только он — не просто глазами, а всей душой. — Прости меня... - прошептала она. — За то, что я злюсь. За то, что не доверяю. За то, что боюсь... всего. Мужчина чуть улыбнулся — устало, но искренне. Он взял её ладони в свои, прижал к губам. — Не за что прощать. Я всё понимаю. Это не ты виновата. Это боль говорит. И страх. Но ты сильнее. Я знаю, я вижу. Блондинка закрыла глаза, вдохнула глубже. Внутри неё все ещё было тревожно, как будто под кожей дрожали тонкие струны. Но рядом с ним ей становилось легче. Его голос, его запах, его прикосновения — всё это возвращало её в реальность, где ещё есть свет. — Я не хочу больше бояться, Ген. Я правда не хочу. У нас будет ребёнок, и он должен родиться в мире, где я не трясусь от каждого шороха. — И он родится именно в таком мире. - сказал он твёрдо, но мягко. — Потому что ты не одна. Потому что у нас есть друг друга. И я готов бороться, пока не станет по-настоящему спокойно. Пока ты снова не будешь смеяться просто так. Она улыбнулась сквозь слёзы. Первый настоящий, живой, пусть и хрупкий, но тёплый смех прорвался наружу. Неловкий и короткий, как проблеск света после долгой грозы. — Слушай... - сказала Ирина после паузы. — Давай… давай съездим куда-то на пару дней? К морю? В домик? Просто... подышать. Без больниц, без угроз, без новостей? — Завтра же. Я всё улажу. Ради тебя, ради нас. Нам нужно это. - тут же согласился Кривицкий, без раздумий. Ирина обняла его крепко, с новой силой. Не из страха, а из благодарности. За то, что он — рядом. За то, что не сбежал. За то, что верит в неё, даже когда она сама не может.

***

На даче было по-настоящему тихо. Только ветер чуть колыхал верхушки деревьев, солнце мягко ложилось пятнами на траву, а где-то далеко звенели птицы. Блондинка сидела в плетёном кресле у веранды, укутавшись в лёгкий шерстяной плед, и держала в руках чашку с ещё горячим чаем с мятой. Она дышала спокойно. Почти впервые за долгое время. Геннадий вышел из дома с тарелкой нарезанных яблок, поставил её рядом и опустился к Ире на корточки, заглядывая в глаза. — Тебе хорошо здесь? - спросил он тихо, как будто боялся спугнуть этот хрупкий момент покоя. Ирина улыбнулась — устало, но искренне. — Да... здесь как будто всё замирает. Даже боль. Даже страх. Они помолчали немного. Казалось, вот сейчас и начнётся настоящая передышка. — Ир... Я всё думаю об этой бабушке… Знаешь, с ней что-то не так. Она как будто… больше, чем просто человек. Как будто несёт в себе что-то важное. Глубокое. — Ты её влюбился, что ли? - женщина подняла брови и усмехнулась, чуть наклоняя голову. Мужчина вздрогнул, обернулся к ней и попытался улыбнуться, но она уже смотрела на него с тонкой, почти невидимой ревностью, замаскированной под шутку. — Я серьёзно, Ира... - сказал он. — У меня чувство, что мы с ней связаны. Как будто это не случайность. Мы не просто так её встретили. Женщина откинулась на спинку кресла, отпила глоток чая, потом посмотрела на него из-под длинных ресниц. В её взгляде было что-то колкое, но ранимое: — Даже здесь?! Даже когда мы сбежали от всего, чтобы просто… быть вместе… ты всё равно думаешь о ней?! Кривицкий прикусил губу. Он понял, что снова оступился. — Прости. Я не хотел. Просто… оно само в голове. Это не про чувства. Это про… какую-то непонятную связь. Я не могу объяснить. — Ну, может, тебе стоит поехать к ней, раз у вас такая «связь»? - с усталой иронией сказала Ирина, но в голосе дрожала обида. — Егорова... - он приблизился, положил руки на её колени. — Ты единственная, о ком я думаю по-настоящему. Просто… иногда мысли приходят, и я не могу их оттолкнуть. Но это ничего не меняет. Ты — мой человек. Ты — мой дом. Она смотрела на него, долго, молча. В груди будто что-то боролось — желание отпустить и желание вцепиться крепче. Тень ревности смешивалась с болью, страхом, с чем-то древним, внутренним, что никак не отпускало. — Тогда… давай, пожалуйста, хотя бы здесь не говорить ни о ком, кроме нас. - сказала блондинка наконец, почти шёпотом. — Мне просто хочется забыться. Хоть на немного. Без её имени. Без их угроз. Без воспоминаний. Геннадий кивнул. Он встал, обнял её сзади, прижал щеку к её волосам. — Обещаю. Только ты. Только мы. Здесь и сейчас. — Знаешь… я иногда жалею, что написала заявление в полицию. Что тогда, после той последней встречи… я пошла и всё рассказала. Если бы не это, может быть… - Ирина сглотнула. — Может быть, он бы просто ушёл. Не трогал бы меня больше. Не присылал бы угрозы. Кривицкий, до этого копошившийся у гриля, застыл. Он медленно повернулся к ней, его лицо побледнело. Несколько секунд он молчал, просто смотрел на неё, будто не веря услышанному. — Ты серьёзно сейчас?! - наконец сказал он, глухо, с каким-то надрывом в голосе. — Ты жалеешь, что защитила себя?! Блондинка отвернулась, но не отвечала. Плечи её дрогнули. Ветер тронул край пледа, сползшего с её колен. Мужчина подошёл ближе, остановился прямо перед ней. В его глазах было что-то тёмное, кипящее. — Егорова… если бы ты не написала это заявление… если бы ты позволила этому ублюдку остаться на свободе… - он перевёл дыхание, голос его дрогнул. — Он бы тебя просто забил до смерти. Понимаешь? До смерти. — Не говори так… - женщина вскинула глаза, в них был испуг и слёзы: — А как?! - Геннадий вспылил, шагнул ближе, но не касаясь её. — Ты думаешь, я бы спокойно смотрел на это?! Ты думаешь, если бы я тогда знал, что он тебя… бьёт… Если бы я тогда хоть что-то знал… всё было бы иначе. Я бы сам его посадил. Или... хуже. — Я не хотела, чтобы ты знал. - выдохнула Ирина. — Я не хотела, чтобы кто-то знал. Мне казалось, что если никто не видит, то это как будто и не происходит. Что это мой крест, моя вина… Слова ломались, голос дрожал. Она уже не могла сдерживать слёз. Ладони прижала к лицу, словно пыталась спрятаться. Кривицкий молча присел перед ней на корточки и медленно, бережно обнял. — Прости… - прошептал он. — Я не должен был кричать. Я просто… я не могу вынести, что ты так думаешь. Что тебе кажется, будто ты виновата. Ты — жертва. Не он. Он — чудовище. Ирина уткнулась лицом ему в плечо. Горячие слёзы текли по щеке, пропитывали его рубашку. Она дрожала всем телом. — Мне страшно, Гена… Я сильная, я знаю, но я боюсь. Потому что он будто везде. Даже когда его нет — он всё равно здесь. — Я рядом. - мужчина гладил её по спине, по волосам. — Я с тобой. И больше никто не посмеет поднять на тебя руку. Никогда. Они долго сидели вот так, в тишине, пока за деревьями не стало гаснуть солнце. Только их дыхание, смешанное с ветром, и шорох листьев. Тревожная нежность, боль, прощение — всё слилось в одно. И в этом хрупком объятии было больше любви, чем в самых страстных признаниях...