Пролог. Крематорий

"Мы уничтожаем плоть — огонь освобождаем. Пепел — лишь письмена на скрижалях Времени. Феникс восстает, где его распинали..."

— Осип Мандельштам (адаптировано)

"All that is gold does not glitter, Not all those who wander are lost; The old that is strong does not wither, Deep roots are not reached by the frost." — J.R.R. Tolkien       24 декабря 1991 г., 23:00 - Уральские горы, секретный бункер "Рогатая Гора" (координаты: 58.0°N, 59.0°E)             Ледяной вой ветра, словно плач гигантской раненой птицы, выл в стальных артериях «Рогатой Горы», сливаясь с монотонным гулом дизель-генераторов, питавших подземную лабораторию. 24 декабря 1991 года, -40°C за бетонными стенами толщиной в пять метров, по которым расползались сверкающие нити инея. Холод был не просто температурой. Он был сущностью, впитывающейся в сталь, бетон и кости. Воздух гудел низким гудением трансформаторов и шипел азотом, вырывавшимся из патрубков криогенной установки. Запах озона и машинного масла висел тяжелой пеленой, оседая на языке горьковатым привкусом. Внутри основного зала синий свет криоламп лизал контуры кварцевой криокапсулы, где застыло тело «Феникс-91» – двойника Марьи, сотворенное с богохульной точностью. Каждая деталь совпадала с первообразцом – шрам-зигзаг на правой ключице (последствие обморожения 1934 года, полученного в сибирской экспедиции, когда юная Вдова три дня пробиралась по тайге после крушения поезда), рыжие волосы – тот же оттенок меди с золотистыми прожилками, даже едва заметные морщинки у уголков глаз, появлявшиеся, когда она усмехалась.       Пар от искусственных легких вырывался из полуоткрытых губ манекена, оседая инеем на внутренней поверхности стекла, создавая жутковатую иллюзию жизни. Над капсулой пульсировала голограмма двойной спирали ДНК. Бегущие строки светились ядовито-зеленым:

      99.8% СОВПАДЕНИЕ. НЕЙРОННЫЕ ПАТТЕРНЫ: СИНХРОНИЗАЦИЯ 98.7%. КРИОСТАЗИС: АКТИВИРОВАН.

      Дрейков стоял перед капсулой, неподвижный, как монолит, его палец с безупречно подстриженным ногтем механически поправил дужку очков. Шрам на шее, тянущийся от челюсти к ключице (след неудачного эксперимента с низкотемпературной плазмой десять лет назад), побелел от напряжения. Его белый лабораторный халат, наброшенный поверх генеральского мундира с потускневшими орденами был безупречен, словно только что отглажен, и казался саваном в этом мертвенно-синем свете. Платиновое кольцо на мизинце правой руки вращалось с гипнотической регулярностью – единственное движение в его каменной позе. На ЭЛТ-мониторе перед ним прыгали кривые, выводя зеленые цифры:      

ЭЭГ-РИТМ ДЕЛЬТА — 0.9. СТАТУС: ОПТИМАЛЕН ДЛЯ ТЕРМИНАЛЬНОЙ ФАЗЫ. КАЛИБРОВКА ЗРАЧКОВ: 100%.

      Внешне – абсолютное спокойствие. Внутри – холодный вихрь расчетов. Проект "Феникс" даст мне бессмертную армию. Солдат, восстающих из пепла, как мифологическая птица. Марья – лишь первая ласточка. Жертвоприношение на алтарь вечности. Его левый глаз дёрнулся – крошечный, предательский сбой в безупречном механизме его контроля. Внезапно в сознании всплыл ее голос, произнесенный всего сутки назад, когда она стояла перед ним в этом же зале, скованная, но не сломленная, кровь сочилась из разбитой губы, но глаза горели изумрудным пламенем: «Если вы сделаете это – я уничтожу 'Рогатую Гору'. Камня на камне не оставлю». Ясный и холодный, как уральский ветер за стальными стенами, резкий, как удар ножом. Всего двадцать четыре часа назад. Ее глаза, полные не страха, а ледяной решимости. Он тогда лишь усмехнулся, холодно ответив: "Ты недооцениваешь прочность нашей клетки, птичка". Но теперь, глядя на ее двойника, он почувствовал ледяную иглу сомнения. Она способна. На отчаянность. На разрушение. Ее дух – как та ураганная струя плазмы, что оставила этот шрам. Это то, что в ней мы так и не смогли устранить.       Он стиснул челюсти, кольцо на мизинце замерло. Разрушение было неприемлемо. Не сейчас. Не когда цель так близка. Дрейков усилием воли подавил эту мысль, вызывающую сомнение и подспудный страх, как подавлял все лишнее. "Оператор!" — его баритон, металлический и ровный, как удар метронома по наковальне, разрезал гул генераторов и шипение азота. "Подтвердите калибровку зрачков. Включите криостазис полного обездвиживания. Цель: нулевая подвижность. Точность — девяносто девять целых восемь десятых процента. Отклонение равно смерти. Нашей." Он сделал паузу, оглядывая зал. "Активируйте сектор 7G. Пусть инфракрасные спектрографы зафиксируют… агонию." Он сделал паузу, подчеркивая последнее слово, библейское и жестокое.       Где-то в глубине зала послышался щелчок массивного переключателя. Шипение азота усилилось, превратившись в пронзительный, многослойный вой — как будто стонали сами трубы.  Стеклянные глаза «Феникса» мгновенно затянулись инеем , превратив взгляд в слепые, молочные шары. На мониторе Дрейкова статус мигнул:  

      КРИОСТАЗИС: АКТИВИРОВАН. ТЕМПЕРАТУРА КОЖИ: -196°C.

      Волна холода, ощутимая даже через бронированное стекло, поплыла по залу. Дрейков непроизвольно втянул воздух — лезвия холода вонзились в ноздри, усиливая запах озона до тошнотворной резкости. Где-то заплакал датчик перегрузки.       В углу наблюдательной будки, за толстым свинцовым стеклом, Наташа Романова сжалась в кресле, пытаясь стать невидимой. Шестнадцать лет. Детская округлость щек, не до конца ушедшая полнота тела – все это контрастировало с мертвенной бледностью кожи и глубокими, синеватыми тенями под глазами, которые делали ее похожей на изможденную куклу. Ее лицо – маска, отполированная инструкторами «Красной Комнаты» до бесстрастного блеска фарфора. Но глаза! Огромные, темные, почти черные глаза лихорадочно метались по экранам телеметрии, впитывая каждую цифру, каждую кривую. Черная форма «Черной Вдовы», еще не сшитая по ее размеру и слишком легкая для вечной мерзлоты бункера, болталась мешком, подчеркивая хрупкость плеч, детскую тонкость запястий. Ее взгляд упорно возвращался не к голограмме ДНК, а к лицу за мутным стеклом криокапсулы. 99.8%. Почти. Почти идеальное совпадение. Почти – не значит она. Не ее улыбка. Не ее тепло. Ее нижняя губа была разгрызена до кровавой корки, но она не замечала боли, только солоноватый привкус крови смешивался со страхом на языке. Бессознательно, словно ища опоры, она скрестила руки на груди – точная копия позы, в которой Марья любила стоять, наблюдая за ее изнурительными тренировками в зале рукопашного боя. "Паучок, не стой на ветру", – эхом прозвучал в памяти теплый, чуть хрипловатый голос.       1989 год. Осень. Плац "Красной Комнаты".       Поздний октябрь. Свинцовое небо. Пронизывающий, влажный ветер с Невы рвал непокрытые волосы, забирался под тонкую, промокшую насквозь тренировочную куртку, высасывая тепло. Наташа (тогда еще просто "Романова") стояла по стойке смирно, дрожа мелкой дрожью от холода и чудовищной усталости после трех часов отработки бросков на промерзлом асфальте. Мускулы ныли, руки не слушались. Инструктор, майор Петров, орал что-то о слабой стойке, его слова терялись в порывах ветра. И вдруг – тепло. Сзади. Грубая, колючая, но невероятно теплая ткань обвила шею. Знакомые пальцы – сильные, с коротко остриженными ногтями, в масляных пятнах – ловко завязывали узел. Клетчатый шарф. Красно-серый.       "Паучок," – теплый, чуть хрипловатый голос прозвучал прямо у уха, перекрывая вой ветра и крик Петрова. "Не стой на ветру. Ветер здесь – как нож. Простудишься – на стрельбище не выйдешь. А нам сегодня новые 'Вальтеры' привезли. Хочешь первой попробовать?"       Наташа не успела ответить, прошли доли секунд: Марья умела быть незаметной даже на открытой местности, когда действительно этого хотела, неудивительно, что Петров ее не заметил – проявлять хоть каплю привязанности – смертельно опасно даже для Первой – повлечет за собой ликвидацию обеих. Легкий, но уверенный толчок в спину.       "Беги греться! Чайник в моей комнате кипит. И возьми булочку из стола." Запах ворвался в сознание, навсегда врезавшись в память: грубая шерсть шарфа, табак, масло машинное, и что-то еще – глубокое, теплое, защитное. Запах Марьи. Запах единственного человека, который не видел в ней оружия.       Наташа сжала кулон, спрятанный под формой – гладкий черный камешек с тонко вырезанным острым кончиком ножа силуэтом паука. Подарок Марьи после первой "боевой" операции – условной, учебной, подкинутый ей в карман спецовки во время разбора полетов. "Твой тотем, паучок. Помни — ты сильнее, чем кажешься". Острый край впился в ладонь, прорезая кожу. Теплая кровь выступила, смешиваясь с холодным потом. Она не почувствовала новой боли. Только огромную, гулкую пустоту там, где секунду назад было призрачное тепло воспоминания. Прости... Мысль пронеслась, нелепая и детская, заставляя ее внутренне сжаться от стыда. Слабость. Не позволено.       Основной зал был сердцем «Рогатой Горы» – стальной куб размером 30х20 метров, покрытый изнутри свинцовой броней, поглощающей любое излучение. Гробница фараона XX века. В центре, как драгоценность в оправе, сияла кварцевая капсула с замерзшим «Фениксом». Дрейков, Наташа и Зимний Солдат наблюдали через многослойные иллюминаторы из соседней броннированной комнаты. Экран перед Наташей показывал телеметрию:

      ЭЭГ: ПРЯМАЯ ЛИНИЯ. ТЕПЛОВИЗОР: СИНЯЯ ЗОНА (-180°C)

      Барнс стоял у дальней стены, неподвижный, как гранитная глыба. Его тактическая форма цвета мокрого асфальта с выцветшей, почти нечитаемой нашивкой «Зимний Солдат» сливалась с тенями. Механическая левая рука — протез «Сибирь-7» образца 1987 года, грубый, функциональный, со следами свежей смазки и темными пятнами, похожими на запекшуюся кровь, — была сжата в кулак. Тихий, но отчетливый скрежет шестеренок и металла по металлу доносился при каждом микроскопическом напряжении искусственных мускулов. Его дыхание было настолько редким и поверхностным, что датчики в комнате едва его фиксировали. Глаза, скрытые под падающей прядью темных волос, были устремлены в пустоту перед экраном, но не видели его.       «Запуск плазменной матрицы на три… два… один…» – голос оператора был плоским, лишенным эмоций, как голос робота.       Тишина. На долю секунды воцарилась абсолютная, гнетущая тишина, когда даже гул генераторов казался приглушенным.       Ритуал начался.       Резкий, пронзительный гудок сирены. Затем – тишина на долю секунды.       И мир взорвался.       Багрово-золотые молнии, гуще жидкой лавы и ядовитее змеиного жала, ударили из эмиттеров, вмонтированных в стены и потолок ритуальной камеры. Они не просто били – они жили, извиваясь с частотой 7 Гц, шипя, потрескивая, сливаясь с пульсирующими рунами «Вечного Пламени», выжженными в стальном полу. Казалось, сам воздух закипал и рвался на атомы. Свет был ослепляющим, болезненным, заставляя Дрейкова щуриться даже через затемненные иллюминаторы. На мониторах температура в капсуле рванула вверх: `1000°C... 2000°C... 3000°C!` Мониторы тепловизоров залила ослепительная белизна, которая тут же начала темнеть по краям, рассыпаясь на черные, нестабильные пиксели – цифровой некроз. Треск «горящей плоти» – записанный когда-то акустический профиль реального горения (сложная аудиосимуляция, записанная когда-то в крематории Минобороны) – заполнил динамики наблюдательной комнаты, превратившись в физическое давление на барабанные перепонки, в вибрацию в зубах. Воздух наполнился едким, тошнотворным запахом озона, смешанным с чем-то сладковато-приторным и отвратительным душком – горелой кожей, хотя горел лишь силикон-керамический композит манекена. Камера вибрировала, мелкая дрожь передавалась через стальные плиты пола в ноги наблюдателей, заставляя зубы стучать мелкой дробью. Гул плазмы превратился в низкочастотный рокот, вдавливающийся в грудную клетку.       Экран перед ней ослеп на мгновение белой вспышкой, затем изображение стабилизировалось, залитое багровым адским светом. Данные прыгали бешено, цифры мелькали, как в припадке:

      ТЕПЛОВАЯ СИГНАТУРА: 0 K... 0 K... 0 K...

      ЭЭГ: ------------

      Видеоизображение в центре экрана показывало кварцевую капсулу, залитую фиолетовым адом. Фигура внутри – нет, не Марья, манекен – начала изменяться. Не плавиться, как воск, а рассыпаться. Как пепел от сигареты, тронутый ветром. Сначала контуры стали нечеткими, размытыми. Затем поверхность покрылась сетью черных трещин, как старый фарфор. Трещины множились, углублялись. Наташа вжала кулон в кровоточащую ладонь так сильно, что острый камень прорезал кожу до кости. Боль была острой, чистой, якорем в реальности.       «Тепловые датчики показывают ноль...» — ее голос, годами тренированный для бесстрастных докладов, сорвался, стал тонким, пронзительным, как у испуганного ребенка, потерявшегося в темноте. «Повторите? Ноль по всем секторам...»       На экране перед ней белая фигура окончательно погасла, превратившись в равномерную, мертвенную синеву. Осталось только облачко серой керамической пыли, бешено кружащееся в плазменном вихре внутри капсулы. Иллюзия плоти, обращенная в прах.       «Она… мёртва?» – прошептала Наташа в микрофон связи, и ее голос, обычно контролируемый, сорвался на хрип, на детский всхлип. В горле встал огромный, горячий ком. Где-то глубоко внутри, под слоями выученной стойкости, холодной злости и дисциплины, что-то ледяное и тяжелое оборвалось, рухнуло в бездну. Товарищ инструктор... прости... Мысль была не мольбой, а констатацией краха. Ее единственная слеза, вырвавшаяся из-под контроля, скатилась по щеке и мгновенно замерзла, превратившись в крошечную алмазную пылинку на холодной коже.       Он видел те же данные на своем экране. Прямая, безжизненная линия ЭЭГ. Нулевые показания тепловизора. Пепел. Но его взгляд был остекленевшим, мутным, устремленным не на экран, а сквозь него, в какую-то внутреннюю бездну времени. Его механическая рука сжалась так сильно, что тихий скрежет превратился в пронзительный визг деформируемого металла. Шестерни протеставали, смазка выдавливалась из швов. «Задание выполнено. Возвращаемся на базу, - его голос по связи прозвучал как скрежет ржавой пилы по металлу, абсолютно плоский, лишенный интонаций, голос машины. - Объект ликвидирован. Данные подтверждены.»Но внутри, под многометровыми слоями льда программирования, что-то клокотало, рвалось наружу.       Берлин. Апрель 1956-го.       Ад. Абсолютный, всепоглощающий ад. Грохот артиллерии сливался с треском пулеметов, взрывами фаустпатронов и дикими криками в единый, оглушительный рев, от которого дрожала земля и звенело в ушах. Воздух был густ от пыли, кирпичной крошки, дыма пожаров и сладковато-приторного запаха смерти. Видимость — метра три. Пыль и дым резали глаза. Он, Зимний Солдат, только что вытолкнул раненого агента из-под обстрела в относительно уцелевшую подворотню, когда весь фасад четырехэтажного дома напротив вздохнул и рухнул внутрь себя с оглушительным, землетрясным грохотом. Ударная волна, как невидимая кувалда, швырнула его назад, на груду битого кирпича. Нестерпимая боль, белая и чистая, пронзила правую руку – ее придавило здоровенной бетонной балкой, обнажившей ржавую арматуру. Кровь теплой, липкой струйкой текла по виску из глубокой рассечины. В глазах поплыли черные пятна. Темнота накатывала волнами.       Потом – скрежет камней прямо над ним. Свет. Резкий, режущий свет армейского фонаря, пробивающийся сквозь пыльную завесу. И ее лицо, возникшее в луче света, как видение, измазанное сажей и кровью, с выступившей на лбу синей жилкой напряжения. Марья. Не медсестра или инженер из спецотряда. Напарница. Та, которой он доверял свой тыл. "Держись, Джеймс! Не смыкай глаза!" – ее голос был резок, командным, но в глазах – не паника, а яростная решимость.       Хрупкие на вид, но невероятно сильные руки вцепились в край балки. Мускулы на ее тонкой, обтянутой гимнастеркой шее напряглись, как стальные тросы, выпирая под кожей. Лицо покраснело от невероятного усилия.       "Сейчас! На три! Вкладывайся всем телом! Раз...!" — она перевела дух, собирая силы. "Два...! ТРИ!!!"       С оглушительным скрежетом, скрежетом рвущегося металла и ломающегося камня, балка сдвинулась. Всего на сантиметр. Но этого хватило. Он рванул руку на себя. Острая, рвущая боль пронзила тело белым светом. Рука была цела, но перебита, висела плетью.       Потом — ее руки. Быстрые, точные, несмотря на дрожь от усилия. Она рвала грязный рукав его гимнастерки, ее нож блеснул, разрезая ткань. Холодные, липкие от крови и пота пальцы накладывали жгут выше локтя, перетягивая его зубами.       "Будешь жить, солдат. Не такой ты сволочью помрешь, регенерация не позволит" – сардоническая усмешка.       Ее пальцы были ледяными от напряжения, но прикосновение было твердым, уверенным, живым. В этом аду — это прикосновение было якорем.       «Сука...» — мысль, дикая, неконтролируемая, рванулась сквозь толщу льда программирования, как росток сквозь асфальт. «Она же обещала... вернуться... всегда выходила... всегда...» Его кулак взметнулся вверх, словно управляемый не его волей, а той яростью отчаяния, что клокотала подо льдом. С чудовищной силой, превосходящей человеческую, металлический кулак врезался в бетонную стену рядом.       БАММ!       Глухой, сокрушительный удар. Треск. Пыль и осколки бетона обсыпали его. Беззвучный вопль, крик чистой агонии, исказил его обычно бесстрастное, замороженное лицо.       «Марья…» — единственное слово, сорвавшееся с его пересохших губ за последние сутки, было не громче шепота, но похоже на предсмертный стон раненого зверя. Он не моргнул. Широко открытые, невидящие глаза смотрели сквозь экран с рассыпающимся в цифровой пепел манекеном, сквозь стены бункера, сквозь время — в пламя руин Берлина и в пламя тех яростных, живых глаз, что спасли его тогда.

***

             Плазма ревела финальным аккордом. Языки «Вечного Пламени» достигли пиковой интенсивности, их багрово-золотой свет выжигал сетчатку, оставляя фиолетовые пятна перед глазами даже при закрытых веках. Вдруг – резонансный скачок. Пол под ногами наблюдателей дернулся, как палуба корабля на штормовой волне. Кто-то из техников вскрикнул, упав на колени. На долю секунды – не более 0.3 секунды – на раскаленной докрасна, искрящейся стенке камеры, за спиной почти полностью рассыпающегося манекена, проступила тень. Четкая, недвусмысленно человеческая. Тень с характерным поворотом головы и очертаниями коротких волос, тень, которая обернулась и взглянула прямо на них. Тень Марьи. Она исчезла так же мгновенно, как появилась. Оптический обман? Игра света и плазмы? Или… что-то иное, прорвавшееся сквозь завесу реальности в момент псевдосмерти?       «Печать принята!» – голос оператора, на этот раз с ноткой истерики, перекрыл гул. – «Тепловая сигнатура нулевая, ЭЭГ флатлайн, биоматрица уничтожена. Проект 'Феникс' активирован! Повторяю, активация подтверждена!»       Наташа резко закрыла глаза, сглотнув ком в горле, сжимая окровавленный кулон. Баки опустил голову, его металлическая рука разжалась, оставив на ладони тактического комбинезона глубокие, рваные вмятины от пальцев.       Дрейков наблюдал финальную стадию распада. Левый глаз дёргался в такт пульсации рун, теперь почти не прекращаясь. Триумф был близок, но холодный, тяжелый как уральская скала. «Project Phoenix завершён! – его баритон громыхал, заглушая на мгновение рев плазмы и треск. – Птица возродится из пепла! Через 15 лет она…» Его слова утонули в новом, более резком и пронзительном звуке. Вой аварийной сирены, внезапно взвывшей на полную мощность, слился с оглушительным, подземным грохотом, от которого задрожали стены. На главном табмере лаборатории, вмонтированном в стену над входом, огромные цифры 01:00 мигнули и сменились на кроваво-красные: 00:00.       Взрыв.       Взрывная волна пришла не сверху и не сбоку. Она ударила снизу, из самых недр горы, как чудовищный удар кувалды по фундаменту. «Рогатая Гора» содрогнулась всем своим стальным телом. Свинцовые плиты ритуальной камеры прогнулись внутрь с жутким скрежетом. Стекла иллюминаторов в наблюдательной комнате звонко лопнули, осыпав пол и людей дождем острых, как бритва, осколков. Голограммы погасли, мониторы взорвались искрами. Основное освещение мигнуло и умерло, погрузив все в кромешную тьму, разорванную лишь неровным, судорожным мерцанием аварийных красных ламп. Их свет бросал прыгающие, кровавые блики на лица, искаженные ужасом. Где-то рядом рухнула массивная стальная балка перекрытия, заглушив предсмертный крик оператора. Воздух мгновенно наполнился едкой бетонной пылью, запахом гари, сгоревшей изоляции и… озоном. Дрейкова отбросило к стене, он инстинктивно прикрыл лицо руками, чувствуя, как осколки стекла царапают халат. Когда первая волна пыли осела, он одним резким, точным движением поправил очки. Его левый глаз бешено дергался. Запасной выход. Таймер был привязан к взрыву. Она не блефовала. Она все рассчитала. Камень на камень… Мысль была холодной констатацией поражения в тактической игре.

***

      За стеной основного зала, там, где сталь и свинец сходились под невидимым углом, скрипнула скрытая заслонка. Открылся туннель диаметром чуть больше метра – ледяное, ржавое горло, ведущее в недра горы. Из него вывалилась, скорее выползла, фигура в тонком термобелье, покрытая копотью и инеем.       Марья. Настоящая.       Там, глубоко под руинами рушащейся лаборатории, в узком вентиляционном туннеле диаметром 1.2 метра, царила ледяная, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенным, но зловещим грохотом обрушения где-то высоко над головой и завывающей песней метели снаружи. -50°C. Каждый вдох обжигал легкие тысячами ледяных игл, вызывая спастический кашель. Марья, прижалась спиной к ледяной, покрытой инеем скале, ощущая каждой клеткой тела вибрацию рушащейся горы. Ее руки дрожали не только от холода – адреналин лихорадочно стучал в висках. Пальцы, не защищенные перчатками, побелели, покрываясь жуткими сине-багровыми пятнами – обморожение второй степени. Но уже на глазах кожа под пятнами начинала розоветь, поврежденные ткани стягивались с неестественной, почти пугающей скоростью. По подбородку струйкой текла кровь из разбитой при взрыве губы, замерзая красными сосульками. Но в глазах горел огонь — яростный, решительный, куда более жаркий, чем угасающая плазма ритуала. Она судорожно вдохнула, вытащила из внутреннего кармана термобелья шприц-автомат с синим, мерцающим в полумраке раствором. "Лотос". Коктейль из синтетического тетрагидроканнабинола для подавления ЦНС и мощных криопротекторов для защиты клеток от кристаллизации. Без раздумий вонзила его себе в шею, в яремную вену. Холодная волна раствора разлилась по вене, понеслась к сердцу. Сердце, бешено колотившееся от адреналина, страха и усилия, начало замедляться. Сильнее. Еще сильнее. Пульс упал до 30… 20… наконец, до леденящих 3 ударов в минуту. Почти остановилось. Жизнь, искусно замаскированная под смерть для любых биодатчиков. Глоток жидкого анабиоза.       Звуковая палитра здесь была иной. Снаружи, через вентиляционные решетки, доносился бесконечный, тоскливый, леденящий душу вой метели, бившейся о решетку выхода. Внутри туннеля – монотонная, гипнотическая капель. Кап… кап… кап… Конденсат, замерзая на ледяном металле обшивки, оттаивал на миллисекунду от скудного тепла ее тела и падал в темноту. Каждая капля эхом отдавалась в гробовой тишине туннеля, отсчитывая секунды до возможного обнаружения или гибели.       Откуда-то сверху доносились приглушенные, но нарастающие звуки разрушения — грохот камнепадов, скрежет рвущейся стали, далекие, искаженные крики.       Она поползла по ледяному, ржавому полу туннеля. Каждый сантиметр давался мучительно, ценой невероятного усилия. Каждое движение отзывалось болью в переохлажденных мышцах, хрустом обмороженных суставов. Обмороженная кожа на руках и коленях трескалась от контакта со льдом и ржавым металлом, оставляя темные, почти черные в тусклом свете аварийных лампочек, кровавые мазки. Выживу... Должна... Мысль стала мантрой, ритмом, под который она двигалась. Снаружи – завывающая песня метели. Внутри – грохот камнепада и скрежет разрушающегося металла. Дыхание – редкое и поверхностное, как у тюленя подо льдом – вырывалось клубами пара, тут же замерзавшего в воздухе. Кап… кап… Вой ветра. Скрежет ее собственных зубов от боли и холода. Где-то там, за тоннами рушащейся стали, они праздновали ее «смерть». Дрейков. Наташа… Зимний...       БАМ!       Глухой, мощный удар в стену туннеля где-то совсем близко, сбоку, заставил ее вздрогнуть и прижаться к холодной, влажной поверхности туннеля. Пыль и мелкие камешки посыпались со свода ей на голову и плечи. БАМ! БАМ! Удары учащались, становились яростнее, отчаянее. Между ними – отчетливый, знакомый до боли скрежет деформируемого металла, вой перегруженных сервоприводов. Она знала этот звук. Знакомый скрежет в тишине между ударами. Ее сердце, несмотря на «Лотос», сжалось. Баки. Не машина. Он. Его ярость, его отчаяние, пробивающееся сквозь программирование, как живая вода сквозь лед. Он знал. Чувствовал обман сквозь толщу бетона, стали и хаос взрыва. Чувствовал ее жизнь, ее страх, ее борьбу — вопреки всем показаниям приборов, вопреки логике, вопреки программе.       Она доползла до решетки вентиляции, ведущей наружу. Через перекрещенные, покрытые толстым слоем инея и ржавчины прутья виднелась только белая, слепая мгла метели. Удары с той стороны, из основного комплекса, стали чаще, неистовее. БАМ! БАМ! БАМ! Скрежет металла превратился в непрерывный, душераздирающий вой деформации. Он бил кулаком в стену. Бил туда, где, по его расчетам или инстинкту, мог быть проход. Бил, чтобы добраться. Чтобы узнать.       Марья прижала лоб к ледяным прутьям решетки. Холод прожигал кожу. Еще одна капля крови упала с подбородка на ржавый металл, тут же замерзая темной горошиной. «Прости, солдат...» — почти беззвучный шепот, полный невыразимой тоски, вины и непоколебимой решимости, сорвался с ее пересохших, потрескавшихся губ, смешавшись с хриплым всхлипом от холода и боли. Это единственный путь спасти вас всех. Спасти их от него. От его бессмертной армии.       Галлюцинации накрыли ее волной – неумолимый эффект «Лотоса», экстремального холода и запредельного стресса. "Эй, мелкая! Отстаешь! Потом не сможешь меня догнать!" – звонкий, беззаботный, до боли знакомый смех. Маленький мальчик, лет семи, в синих джинсовых шортах и яркой полосатой рубашке, бежал по бескрайнему солнечному пляжу в Малибу, оглядываясь на нее, его карие глаза сияли озорством и весельем. Солнце. Тепло. Шум прибоя. Она протянула руку, пытаясь дотронуться до этого призрака тепла, счастья, дома... и впилась обмороженными пальцами в ледяной, рваный металл решетки. Боль пронзила руку, но обмороженные кончики пальцев, секунду назад белые и мертвенные, вдруг резко порозовели, трещины на коже стянулись за мгновение, как по волшебству. Регенерация, подстегнутая шоком и видением. Она оттолкнулась от призрака прошлого, собрала последние силы и изо всех сил поползла вперед, к слабому мерцанию впереди – выходной решетке, за которой бушевала белая тьма.       Наверху – только адский пейзаж: «Рогатая Гора», пожираемая изнутри пожаром, изрыгающая в бушующую метель багровые клубы дыма и снопы искр. Марья с силой толкнула решетку. Ржавые петли, проржавевшие насквозь, взвыли пронзительно, как раненые звери, но поддались. Ледяной шквал, полный острых снежных игл, ворвался в туннель, немедленно покрывая ее лицо, волосы, одежду колючим инеем, обжигая кожу до слез. Она оглянулась в последний раз. Вглубь туннеля, на дрожащую от яростных ударов стену, за которой бушевал, рвал металл и бетон ее потерянный друг, ее солдат, ее Джеймс. Шепот замерз на губах: Прощай, паучок. Живи. Забудь меня. Забудь все это.       Она шагнула в белую пургу, в слепящую, ревущую мглу. Шагнула из темного чрева горы, оставляя на оплавленном краю льда у решетки кровавый след и крошечную каплю жизни в этом ледяном аду. Рваный, хриплый вдох — и мороз сжал легкие стальными тисками, выжав последние остатки тепла. Она исчезла в снежном хаосе, как призрак. На месте ее побега, примёрзший к обледенелому металлу решетки, остался один-единственный, ярко-рыжий волос — немой свидетель перерождения. Следы ее ног, едва успев отпечататься на исковерканном взрывом снегу, мгновенно заметались слепой яростью метели. Выше, на склоне «Рогатой Горы», пожар постепенно терял силу, гас, как огромный погребальный костер, сложенный для умирающей советской империи и ее страшных, похороненных во льду тайн. В этой метели, в ночь накануне Рождества 1991 года, Первая Вдова умерла. А Вирджиния Поттс — родилась. Ей предстоял долгий, полный смертельных опасностей и боли путь домой.       Где-то на другом конце Земли, в теплом, залитом неоновым светом гараже в Малибу, пахнущем маслом и прогретым металлом, Тони Старк, возясь с разобранным карбюратором старого «Шевроле», неловко дернул рукой. Гаечный ключ выскользнул из масляных пальцев и с громким, унизительно звонким лязгом упал на бетонный пол. Звук эхом разнесся по просторному помещению. Он нахмурился, раздраженно цыкнул сквозь зубы, протирая руки ветошью. Он не знал. Не чувствовал. Не помнил. Он не знал, что дорогой его сердцу давно потерянный человек, только что переродилась из пепла лжи и предательства, шагнув в ледяное пекло уральской пурги. Запах горелой пластмассы от перегруженного паяльника на его рабочем столе вдруг показался ему странно… навязчиво знакомым. Точно такой же едкий, синтетический душок висел над плазменными рунами Урала в момент «смерти» Марьи. Связь времен сомкнулась. Игла судьбы дрогнула.