Часть 1

В морге всегда по-особому тихо. Никто не говорит, даже если ваши рты ещё способны исторгать живые звуки, и не дышит: это как бы неуместно среди трупов. В морге холоднее, чем на кладбище, где каждое мёртвое тело хотя бы укрыто землёй. Верно. Вот что ей нужно. Морг — последняя пристань её рассыпавшейся на осколки души. Если она опоздает, то больше никогда, никогда не увидит своего мужа, а он никогда её не поцелует. Свидание в морге — загадочно и романтично. Пугающе? Ей уже нечего больше бояться. Отвлечь человека, который не спит, легче лёгкого. Может, её эйфория от близости встречи даёт ей столь необходимые силы. Звонок — прятки в тени — бесшумная поступь, когда тот исчез на мгновение. «Где же ты?» Не составляет труда отыскать его. Ни к чему открывать лицо за лицом и переходить от человека к человеку, когда знаешь путь по наитию. Гена лежит перед ней, как живой: на губах — тень последней улыбки, на сердце (Неклюдов не смог завести его) — клятва в любви. Их любовь выше смерти, поэтому… нет, ничего, что он умер. Лицо постаревшее и неподвижное, серое-серое, но ведь она сейчас здесь для того, чтобы снова согреть его. Гена молчит. Она крепко целует его прямо в губы, и те раскрываются, как простыня, что давно уже сброшена вниз. Гена ждёт их последнего акта любви, обнажённый. Не слишком легко расцепить его зубы — здесь нужно задействовать руки. Он спит и не хочет помочь ей. Дурак. Невозможный и самый любимый. «Сейчас, погоди-ка, — она осыпает лицо поцелуями: нос, лоб, и щёки, и шею, и веки; седые виски и безвольные брови. Другая рука под своей же одеждой, ей нужно погладить себя за него. — Я всё сделаю, милый. Ты только лежи. Дай мне руку». Нельзя говорить, потому что услышат и выгонят, верно же? Что за традиции — не целовать, не желать, не касаться любимого, если он больше не дышит! Нельзя даже чувственным выдохом выдать себя. Только волосы, как и во время их секса, всклокочены; блузка расстёгнута; лифчик натянут наверх, чтобы Гена, как раньше, держал и ласкал её грудь. Ледяная рука в её собственной трогает, тянет, сжимает, и пусть ей для этого тоже приходится сжать его пальцы. Внизу снова сладко, соски снова твёрдые, Гена скользит по её животу и спускается к брюкам. Она только долю мгновения возится с ними. «Пожалуйста», — просит и стонет. Неважно, что трупы следят за впервые случившейся здесь эротической сценой и точно бы тянутся ближе. Там — мокро. Так жаль, что теперь Гена больше не в силах до самого изнеможения быть в ней, толкаться в неё, но ведь есть его руки. Широкие, сильные, крепкие пальцы, способные вытащить даже из пропасти. Только направить — и вот он, как по своей воле, как месяц, лишь месяц назад, проникает к ней. Ровно туда, ровно так, как ей нужно. «Пожа… Ген… м-м…» — в разуме нет связных мыслей. Она подаётся к нему ещё ближе, сжимает холодные пальцы, подталкивая пройти глубже, и греет их всею собой. В глазах — тёмные пятна, дыхание сбито. Пока он внутри, она гладит себя по груди и бокам, так, как… так же, как он её гладил. Под пальцами Гены пульсирует — и замирает. И сил больше нет. Но и медлить нельзя, потому что… ей нужно насытиться. Полуодетая, как-то сумевшая наискось застегнуть брюки, теперь она безостановочно смотрит на столь же желанное тело, как если бы сердце в нём билось. На шрам, вертикально ползущий по бледной груди и спустя эти годы почти незаметный. На мягкий живот — Гена только смеялся, когда она вдруг поддевала его. На бессильный откликнуться член, посеревший и вялый. На всё, что его составляет, на то, кто он есть в каждом несовершенстве. «Люблю тебя», — только губами. Беззвучно. Спустя столько лет, спустя брак и любовь им приходится тайно встречаться, подумайте! Смех её переполняет, и вот она давится им, но он рвётся наружу. До слёз. Гена даже теперь, после смерти, даёт ей улыбку. Мгновения счастья. Она наклоняется ниже. Целует его, безраздельно, всего: повторяет губами и шрам от минувшей, как сон, трансплантации, и его плечи, и грудь, и живот (тот сейчас точно сдутое облако, Гена как будто стал тоньше), и член, и колени, и ступни. Затем возвращается, чтобы согреть Гену там, и берёт его в рот, не боясь больше как-то задеть, быть с ним неосторожной. В висках стучит мысль, что, наверное, делать минет мертвецу ненормально, но, боже мой, эта нормальность — последнее, что её побеспокоит. Он мокрый, в слюне, и она представляет, что твёрдый. Как раньше. Как месяц — секунду назад. «Я хочу тебя. Ты меня хочешь?» В конце концов выпустив член с возбуждающим хлюпнувшим звуком, она улыбается. Плачет. Слетела с катушек. Счастливая. Запах, идущий от Гены, влечёт её ближе как якорь, маяк, доказательство: он ещё здесь даже после конца. Это вовсе не трупная вонь, Гена был обработан и, кроме того, ещё «свежий», но это не спутать с живым человеком. Она заползает к нему, на него, и ложится, и неаккуратно, зубами, впивается в шею. Пускай на нём будут отметины, пусть. Она тоже хотела бы, если бы он только мог. Трётся грудью о грудь, тело к телу, и думает, что ещё сделать, когда её муж, её преданный друг, её лучший любовник в таком состоянии. Сможет ли Гена доставить ей радость не только руками? Не губы, а тонкая нить, больше не размыкаются. И между ног — слишком стыло, бескровно. Но… «Сделай мне больно, — как в диком бреду, как в горячке. — Ударь меня. Но не молчи, я же лягу… умру с тобой». Сжать его руку в кулак очень просто. А первый удар — в уголок своих губ. Слабо, неощутимо. Нет, лучше… оставить следы по-другому. Его пальцы, скрюченные не по воле (ведь он никогда, никогда так не сделал бы), сильно царапают щёки. Чуть выше, до глаз… слишком больно. Она резко вздрагивает и шипит, на глазах выступают тоскливые, горькие слёзы. Не выцарапать, хотя… ей бы хотелось — не видеть, когда Гена мёртв. Ниже, ниже, своими, чужими ногтями по шее, соскам (зашипела опять) и до брюк… расстегнуть их по-новой… Она уже знает, чего теперь хочет. Не думать. Никак, ни секунды не думать о том, что уже через день Гена будет зарыт под землёй. Только… только гореть от уродливого воплощения близости. Каменно-мёртвыми пальцами — внутрь, как тараном: насилу, и без передышки, и всеми, которые есть на руке, в одночасье. Кусать свои губы до крови от боли и слёз, но садиться плотнее, распарываясь, раскрываясь, мертвея. Когда спустя миг ей не хватит, то взять и вторую безвольную Генину руку. Чем горше проглоченный ею безудержный крик и чем меньше в нём слышен рассудок, тем лучше. Не чувствовать. Всё машинально, измученно и дискомфортно. Неважно, насколько ей плохо, — она отрешится. Сумеет, не правда ли? Или останется с Геной в гробу — и тогда тоже больше не сможет заплакать. Не чувствовать, как его пальцы впиваются в кожу до крови, не чувствовать, как он безжалостно тих и спокоен, не чувствовать сердца, которое тоже в крови, хоть и бьётся… Она сейчас тоже мертва. Не любить. Это самое сложное. Как бы она ни сходила с ума — не получится. Гена — живое ли солнце, погаснувшее, всё равно. Не ходить к нему? Нет, она здесь. Она, можно сказать, надругалась над телом, когда испытала оргазм и заставила сделать ей больно. Похоже, в такой извращённой любви ей и жить до конца своих дней. Как его отпустить, когда хочется стать его гробом, землёй и могилой? Как выдержать похороны, поцелуй только в лоб, а не в губы, и ближе, и ниже… Как быть после этой единственной ночи вдвоём — уже завтра? Достав его мокрые руки, не став поправлять ничего из одежды, хотя бы трусы, она только свернулась с ним, возле него, и заплакала. И обняла его. Так ведь и есть: рядом с ним она вся словно голая, не защищённая от полноты своих чувств, доверяющая всё на свете; а рядом с его мёртвым телом она уже не без одежды — без кожи. Её тоже сняли, оставив разодранные, посиневшие ткани, фонтанами бьющую кровь. Ей плевать, кто увидит её; она просто уснёт рядом с Геной, пока ещё может. И заговорит — снова вслух, по-нормальному: — Ты м-моя жизнь. Моё всё, Гена. Больно. Побудь со мной. *** Кладбище — это пустыня. Но здесь не бывает такой же, как в морге, кромешной, пустой тишины: то ли ветер шуршит по траве, то ли чьи-то шаги раздаются и вскоре стихают. На кладбище можно дышать, потому как твои компаньоны — не трупы, а камни. Они молчаливы, но вовсе не умерли; камни, наверное, ждут голосов и людей. Брагин держится рядом. Он был с ней тем утром, когда она, только очнувшись, узнала три вещи: одета, не в морге и… тайна раскрыта. Похоже, что он никому не сказал, потому что никто не смотрел на неё с опасением и отвращением, но никогда больше не отходил далеко. И на похоронах не сводил с неё глаз. Она расцеловала покойника в обе опавшие щёки, в глаза, в подбородок. Ей стоило всей её выдержки не повторить то, что помнил морг, заново. Если бы только все молча смотрели и не попытались отправить её на лечение, то она вмиг занялась бы с ним сексом. Ужасно звучит? Ровно так, беспредельно ужасно, она себя и ощущает! А Брагин немыслимым образом терпит её, и она говорит с ним открыто. Он знает, он знает о худшем, и поздно натягивать маску приличия. Кладбище, словно воронка, глотает любую отчаянно-неадекватную мысль и хоронит. — Мне было… тогда… — и пускай Гена слышит её! — …хорошо. Я… не знаю, как вы ещё… — Я понимаю, — он держит рукой её руку. Бредёт с ней назад, от могилы единственного на земле человека, который ей нужен. — Вы… видели. Да. Я не перестаю вспоминать эту ночь, — сиплым шёпотом, словно и кладбищу сказанное не понравится. — Это совсем нездорово. — Любовь нездорова, — тот хмурится, остановившись. — Когда мы так любим, как вы его любите, — чуткий, он говорит «любите», а не «любили», как если бы Гена не умер, — то мы не в себе. Созависимы. Не рассудительны, а безрассудны, и, чёрт возьми, это наш выбор. Поэтому не сомневайтесь хотя бы в себе. Как и в том, что он хочет единственного: чтобы вы просто жили. Кивнуть — тяжелее всего. Снова хочется нежно прижаться к могильной плите, провести по ней, как по щеке, ледяной и любимой, и трепетно поцеловать, и сказать то, что будет услышано. Чтобы вернуться, ей нужно уйти. Чтобы вскорости встретить его насовсем — быть одной. Гена всюду, не только на кладбище, и в её мыслях, и на фотографиях, и тогда в морге. Когда он, как все это так называют, «ушёл», то совсем не пропал и не бросил её. Может, это иллюзия, так не живут, но ей не одиноко, пока она ищет его, будь он мёртв или жив — безразлично. Спешит к нему. Жаждет его.