Не моя карусель, и мечта не моя.

С очередной бутылки не берёт. Глаза не окутывает сладостная пелена, не проходит боль, не становится легче. Кости ломит, душа горит. Правую бровь раскалывают искры. Искры ползут к виску, жгут висок, сжирают его дотла. Похмелье приходит без опьянения — так ребёнок, живущий в прифронтовой зоне, становится взрослым без юности. Сатин оставляет бутылку и моргает. Много-много раз, пока клятые искры не проберутся к зрачкам и не сдавят их горячими тисками. Он плачет без всхлипов, он даже дышит ровно, он весь — немые слёзы. Эти ртутные капли оставляют на щеках полоски ожогов. Чем чаще не берёт, тем глубже ожоги, тем больше их степень. Больно. Больно и холодно. Правда — бог свободного человека, вот только Сатин — атеист. И вдобавок — раб. Раб любви к жизни длиной в три минуты. Раб лживого блаженства. Раб непрожитого, раб несбывшегося, раб невоплощённого. Он сжимает глаза, отрывисто трёт их руками, ожесточённо кусает пальцы, грызёт ногти, скрежещет зубами. Больно и холодно. Сатина зовут играть, и надо сделать вид, что ничего не происходит. Что в нём ничего нет, кроме злой пустоты. Что он не падал и не разбил коленей, что он просто спустился в эту ночлежку, спустился и не захотел подниматься. Именно не захотел, а не «не смог». Надо быть сильнее обстоятельств, и руки, игнорируя тлеющий висок, тасуют карты. Пальцы, из заусенцев которых вытекает кровавое, достают меченых дам, валетов, королей. Они гордо подмигивают Сатину с кусков картона, нюхают душистые цветы, улыбаются, шутят, травят анекдоты. Как будто говорят: «Мол, мы, Костонька, живее тебя будем!» Сатин завидует. Сатин завидует старику Луке. Снова проигрыш, снова горлышко бутылки, снова спиртовая корка на губах. Кажется, что глаза не перестают воспаляться. Редкие ресницы разучились высыхать и разлипаться. Сатина сгубит не спирт. Сатина сгубит страшная чёрная зависть. Алкоголизм — лишь побочный симптом, и его бесполезно лечить. Лука прожил настоящую жизнь. Цветастую, красивую, а главное — свою собственную. Сатин бьёт кулаком заплесневелую стенку. Странник свободен, странник ничем не скован, а ему, Константину Сатину, единственному в ночлежке не обременённому погонялом, ему, любознательному мальчишке-телеграфисту, ему, любящему и ценящему книги, досталась блядская пыль на комодах. Чёрный грибок в воздухе, адская боль в воспалённых суставах, стоны, плач, насилие, вкус крови на руках. Почему жизнь так несправедлива? Оно всё мешается в одно — кровь, слёзы, истерика, спирт и, наконец, рвота — и висок идёт дымом. До звёзд поднимаются пурпурные волны, рвутся артерии от перепадов давления. Он гонит старика прочь из головы, из снов, из эритроцитов, он пытается разрезать рефлекторные дуги условного рефлекса свободы — да только невозможно. Срок Сатина не ограничен четыремя годами и семью месяцами. Этот крутой маршрут он обречён проходить до своего последнего вздоха. Несвобода — навсегда в нём самом. В воздухе перестаёт пахнуть плесенью. Откуда-то берётся ласковый шум дождя, всплески моря, шелест страниц сожжённого паспорта и ласковый голос, который почему-то зовёт по имени. Разбивать бутылку об голову больно, но только так можно выдернуть себя с песчаного берега. Почему кому-то за бесплатно вручена твоя заветная мечта? Почему кто-то может распинать её, попирать, топтать ногами? Сатин — это лозунги. Он сгорает сам, от спирта, зависти и обугленного виска, и остаются только его лозунги. Лживые, лживые, лицемерные слова, расколотые идеалы. Человек за всё платит сам, вот только Сатин не выбирал свою жизнь. Это череда случайностей-совпадений, так сложилось, так выпала карта (снова проигрыш), поэтому он отказывается платить. Платить можно за деяние, но как быть, когда ты за всю жизнь ничего не сделал? Его, Сатина, не за что уважать — разве только хватило воли, и губы чувствуют кровь. Человек рождается для лучшего, но Константин не пробовал ничего, кроме обритой головы, острожной тишины и водки. Тот мир, тот чудесный мир, о котором он читал, о котором он мечтал, которым он столько лет жил, остаётся недоступным навсегда. Его заполучил, забрал себе весь, без остатка, какой-то там странник Лука. Позёр! Жалкий позёр, не оценивший своего счастья! И сколько их таких на свете? Боль пронзает молниями. Человек — это звучит гордо. Только Сатин — не человек.