Плод воображение или Реальность?

Мёрфи сидел у окна, глядя, как ветер рвёт в клочья облака над больничным садом. В белой смирительной рубашке, с руками, пахнущими лекарствами и чем-то безнадёжно чужим, он казался самому себе призраком, забытым даже собственной жизнью. Но в сердце ещё тлело пламя — отголосок чего-то древнего и необъяснимого, не поддающегося рациональным диагнозам. — Я был Цербером… — прошептал он в пустоту. — Я стерёг врата Аиды. Я… помню. Воспоминания были мучительно яркими. Андреа - в венце из оливок и сухих трав, в золочёной тунике, словно Персефона, чья улыбка несла и гибель, и блаженство. А рядом с ней — Эдриан, сияющий, уверенный, бессмертный, будто сам Аполлон. Он всегда был рядом. Всегда ближе к ней, чем Мёрфи. Он помнил, как стоял у подножия мраморных колонн храма, её храма, с затаённой болью внутри, смотрел в сторону заката, когда она смеялась, едва касаясь руки Эдриана. Помнил, как в этом смехе растворялись крупицы его надежды. А потом… всё рухнуло. Теперь — стерильные стены, таблетки и холодный голос врача: - Параноидальный психоз с мифологической фиксацией. Сильная эмоциональная проекция на близкое окружение. И каждый раз, когда они приходили — он сжимался, пытаясь перетерпеть эту пытку. Эдриан держал её за руку, нежно, как будто бы их мир не знал ни боли, ни ревности. А Андреа смотрела на Мёрфи с такой жалостью, что он хотел закричать: — Я любил тебя раньше, чем Эдриан. Когда ты ещё не знала, кто ты — смертная или богиня. Но молчал. — Как ты? — спрашивала она, садясь на край кровати, всё ещё не выпуская руку Эдриана. Голос её дрожал - или это дрожали стены вокруг? Он улыбался. Мёрфи всегда умел улыбаться сквозь боль. — Всё хорошо. - ответил он, натянуто улыбаясь. - Мне снилось... будто мы стоим на Олимпе и в гневе Зевс толкает тебя в пропасть. И каждый раз, каждый чёртов раз, я ничего с этим не делаю. — отвечал он и смотрел в окно. — Наверное, это и есть моё наказание на яву и во сне. Мучиться виной не имея возможности что-то исправить. Эдриан отвёл взгляд. Андреа сжала его руку чуть крепче. - Ты...всё ещё видишь этот сон? - тихо спросила она в надежде, что ослышалась, что всего этого нет и никогда не было. - Сон? - Мёрфи засмеялся. Истерично, надрывно. - Если это был сон, почему он болит, как пепел под кожей? Она молчала. - Вы были там, - добавил он. - Все вы. Без исключений. Всегда вместе. Как сейчас. - Мёрфи... - сказала Андреа, и в голосе её звучали жалость и сожаления, что не смогла помочь своего близкому человеку, тогда когда он больше всего в этом нуждался. - Не надо, - прервал он. - Только не эта жалость и сочувствие. Они звучат...как цепи на шее. Когда они уходили, боль возвращалась, тишина становилась плотной, почти осязаемой. Он был снова один — в тишине, с памятью, которая не отпускала и казалась наказанием. Возможно, он и правда сошёл с ума. Но разве можно не сойти с ума от любви? А где-то - за гранью уколов и стеклянных взглядов — по-прежнему выл цербер, верный своей богине, которую никто и никогда не сможет заменить или стереть. Ни во сне, ни в безумии, ни в этой белой тишине.