Эпилог

Спустя несколько месяцев В окно заливался мягкий свет. Тёплый, спокойный, живой — неоновое золото полудня. На кухне пахло корицей в чашке кофе с молоком. У Мишель — светлая домашняя рубашка, волосы распущены, она ходила босиком и время от времени поглядывала в сторону балкона, где он возился с горшками. — Я же говорила, что они не выживут, если будешь их переливать, — усмехнулась она. — Эти? Ты посмотри, у них просто кризис роста, — он поднял один из цветков, явно уже не подающий признаков жизни. — Немного любви — и они распустятся. Вот как ты, например. Она засмеялась. Он подошёл, и поцеловал её — Ну да, в тебе теперь и ботаник проснулся, и романтик, и повар. — Травма меняет. Иногда к лучшему. Она посмотрела на него чуть дольше, чем обычно. Тот случай они больше не обсуждали прямо, но он жил в их взглядах, в интонациях, в длинных паузах, когда всё казалось особенно тёплым. Он снова поцеловал её. Долго. Со вкусом медленного утра, со спокойствием того, кто больше не боится закрыть глаза. И вдруг... звонок в дверь. Ненавязчивый, одинокий. Мишель, всё ещё улыбаясь, сказала: — Я открою. Она прошла по коридору, босые ноги шлёпали по дереву, голос сзади окликнул: — Если это доставка, я заказывал мороженое, не конфеты! — Поняла! — рассмеялась она. Открыла. На крыльце — небольшая коробка, обёрнутая в тёмную бумагу, без подписи. На крышке — тонкий красный крест, нацарапанный, будто ногтем. — Странно… — пробормотала она. Занесла внутрь. Размотала упаковку. Внутри — старая видеокассета. На ленте — ничего, кроме слова, написанного от руки: “смотри” — Это ещё что такое?! — Что произошло Мишель? — подходя говорит Райан — Какая то странная кассета, без имени отправителя, и со странной надписью — бормотала Мишель — нужно посмотреть её, только где и на чем? — Наверное... в кладовке был старый видеоплеер от отца. Она подключила. Загрузила кассету. Мерцание. Трещание. Экран включается. Камера дрожит. Пыльный объектив. Изображение расплывчатое — но видно. На экране — девушка, привязанная к стулу, руки скованы, рот перетянут чёрной тканью. Она плачет, пытается кричать, глаза опухшие. Место похоже на деревянный домик, где-то в глуши. И тогда в кадре появляется ОН. Высокий силуэт. Плавная походка. На лице — маска. И не просто маска, а что-то чуждое человеческому лицу: будто плотная кожа, сшитая из обрывков чужих лиц, но без швов — монолит. На месте глаз — две узкие горизонтальные щели, светящиеся багровым изнутри. А рот — вообще отсутствует. Там просто гладкая вмятина, как будто улыбка стерта с лица живого. Он медленно подходит к привязанной девушке. Она всматривается сквозь слёзы — и понимает: это Наоми. Он не говорит сразу. Он просто наклоняет голову. И затем произносит — глухо, искаженно, будто из самой пленки: — Ложь — тоже лекарство. Но оно не лечит. Истина всегда смотрит с другого конца лезвия. Он смотрит в камеру. И ещё тише, как шёпотом, добавляет: — Хочешь спасти её — вспомни, где ты ошиблась. Иначе — ты снова посмотришь. Но уже на себя. Он уходит из кадра. Наоми рвётся, пытается закричать — камера падает, и на пару секунд она видит, как она всхлипывает, кричит сквозь ткань. Плёнка дергается. Запись прерывается. — …что это… что это такое… — Мишель отступает. Лицо белеет. Она резко хватает за голову. Дышит тяжело. Смотрит на экран. — Нет… О Боже, НЕТ… НЕТ!