Первая и последняя часть

Место:Библиотека Хогвартса, поздний вечер, середина октября, 6-й год. После ссоры из-за Лаванды Браун, но до возвращения Рона во время Охоты на Крестражей. Напряжение висит в воздухе, густое, как заваренный крепкий чай мадам Помифри. Пыль, взвешенная в лучах последнего осеннего солнца, пробивавшихся сквозь высокие готические окна, танцевала медленный вальс над столами. В библиотеке царила та особая, священная тишина, которая казалась не отсутствием звука, а его сгущением – шелест переворачиваемых страниц звучал как гром, скрип пера по пергаменту – как скрежет. И посреди этого тихого гула знаний сидела Гермиона Грейнджер. Она была сгорблена над толстенным томом «Невыразимо Сложных Противоядий и Их Антидотов», волосы, вырвавшиеся из беспорядочного пучка, обрамляли ее сосредоточенное лицо, как занавес из каштанового бархата. Ее брови были сведены в строгую линию концентрации, губы плотно сжаты. Она делала заметки с такой яростной скоростью, что перо вот-вот могло проткнуть бумагу. Каждая буква ложилась резко, точно – оружие против хаоса мыслей, который бушевал у нее внутри. Мыслей, которые крутились вовсе не вокруг свойств корня мандрагоры, а вокруг рыжеволосого идиота, сидевшего через стол. Рон Уизли сидел напротив, отгороженный от нее баррикадой из раскрытых книг, свитков и чернильных пятен. Он пытался – с переменным успехом и выражением глубокой муки на лице – написать сочинение по Трансфигурации. Его рыжие волосы торчали во все стороны, будто он только что схватился с дирикольем. Он то грыз кончик пера, оставляя на нем следы зубов и синих чернил, то вздыхал так громко, что Гермиона вздрагивала и бросала на него убийственный взгляд, который он старательно игнорировал. Он то постукивал ногой под столом – *тук-тук-тук* – назойливый ритм, врезавшийся в тишину, то перекладывал книги с места на место, создавая громоподобный грохот в тишине. Они не разговаривали. Не с тех пор, как он, красный как его волосы, пробормотал что-то невнятное о «необходимости сосредоточиться» и уселся напротив, вместо того чтобы занять свое обычное место рядом. Это пространство между ними – ширина стола, заваленного фолиантами – казалось Гермионе пропастью, холодной и непреодолимой. Каждый его вздох, каждое движение отзывалось в ней колючим эхом. Она чувствовала его присутствие кожей – это раздражение, смешанное с чем-то острым и щемящим, что она отказывалась назвать. Зачем он здесь? – мысль пронеслась, как непрошеный бладжер. Чтобы мучить меня? Чтобы я видела, как он мучается над Макгонагалл вместо того, чтобы… Она резко оборвала себя, заставив перо скользнуть по строке о свойствах беладонны. Вместо чего? Вместо того чтобы обниматься с Лавандой в укромном уголке? Желудок сжался в холодный комок. Она ненавидела это чувство – эту ревность, зеленую и ядовитую, которая поднималась в горле, когда она видела их вместе. Ненавидела свою слабость. Ненавидела его за то, что он заставил ее это чувствовать. Рон отшвырнул перо с таким выражением, будто оно его укусило. Оно покатилось по столу и упало на пол с тихим, но обвиняющим *чик*. Он застонал, уронив голову на руки, запустив пальцы в рыжие вихры. — Проклятая Макгонагалл, — пробормотал он в стол, голос глухой от отчаяния. — Кому вообще нужны эти дурацкие… эээ… трансмутационные коэффициенты? Гермиона не подняла глаз, но ее перо замерло на полуслове. Коэффициенты трансмутации, – поправила она мысленно, с привычным раздражением. Его невежество, его лень – все это должно было отталкивать. Должно было. Но почему-то вид его согбенной спины, этих знакомых веснушек на шее, выглядывавших из-под ворота мантии, вызывал в ней не презрение, а… что-то другое. Что-то мягкое и колючее одновременно. Желание ткнуть его в лоб книгой и желание… протянуть руку. Она сжала челюсти. Нет. Он выбрал Лаванду. Он выбрал смех и глупость и поцелуи у рукодельного клуба. Он не заслуживал ее помощи. Не заслуживал ее внимания. Но когда он поднял голову, и их взгляды неожиданно встретились через баррикаду книг, что-то дрогнуло в Гермионе. В его голубых глазах не было обычного упрямства или глупой бравады. Было отчаяние. Искреннее, детское отчаяние человека, который вот-вот утонет в море непонятных символов и правил. И что-то еще… стыд? Стыд за их молчание? За ссору? За Лаванду? Он быстро отвел взгляд, покраснев до корней волос, и начал лихорадочно шарить под столом за упавшим пером. Гермиона наблюдала, как его ухо, видимое из-под рыжих прядей, стало пунцовым. Этот знакомый румянец… Он всегда краснел, когда нервничал, когда злился, когда… когда она ловила его взгляд. Раньше. Без единого слова, движимая импульсом, который она не успела обдумать, Гермиона потянулась к своей сумке. Она достала запасное перо – простое, черное, без изысков, совсем не похожее на ее любимое орлиное. Она положила его на стол и аккуратным толчком указательного пальца отправила скользить по гладкой деревянной поверхности в его сторону. Перо остановилось прямо перед его локтем. Рон замер. Он смотрел на перо, потом медленно поднял глаза на Гермиону. В его взгляде было недоумение, настороженность… и крошечная, робкая искра надежды. — Эм… — он начал, голос хриплый. — Спасибо. Я… э-э… свое уронил. — Очевидно, — ответила Гермиона, и ее голос прозвучал резче, чем она хотела. Она снова уткнулась в книгу, чувствуя, как жар разливается по ее щекам. Глупо. Совершенно глупо. Наступила новая пауза, но на этот раз тишина была другой. Менее враждебной. Более… ожидающей. Гермиона слышала, как Рон осторожно взял перо, как чернильница тихо стукнула о стол. Потом послышалось царапанье пера – неуверенное, но более сосредоточенное, чем раньше. Минуту спустя он снова заговорил, тихо, словно боясь спугнуть хрупкое перемирие: — Гермиона? — Ммм? — Она не подняла головы, но перо в ее руке замедлило бег. — А… — Он сглотнул. — А этот коэффициент… для преобразования свинца в золото… он точно 1.618? Мне кажется, я где-то видел другую цифру… Гермиона закрыла глаза на мгновение. Золотое сечение. Фибоначчи. Он даже близко не угадал.Внутри все кричало, чтобы она огрызнулась, напомнила ему, сколько раз они проходили это, как он не слушает. Но она почувствовала, как в груди тает тот ледяной комок. Он пытался. Он спрашивал. Ее. Она отложила свое перо, взяла его листок пергамента (испачканный, с кляксами и перечеркнутыми строчками) и потянула к себе. Их пальцы едва не коснулись. — Нет, Рон, — сказала она, и в ее голосе уже не было прежней ледяной остроты. Была усталость и… терпение. Терпение, которое она, казалось, находила только для него. — Это число Фидия, 1.618, относится к пропорциям, а не к массе при трансмутации. Коэффициент для благородных металлов из свинца — это производная от атомного веса и стабильности молекулярной решетки под магическим напряжением. Он колеблется вокруг 0.783, но требует поправки на фазу луны и чистоту исходного материала. Вот смотри… Она начала писать на его пергаменте, рядом с его каракулями, своим четким, аккуратным почерком. Объясняла медленно, разбивая сложное на шаги, как делала это бесчисленное количество раз за годы их дружбы. Он склонился над столом, его рыжая голова совсем рядом с ее каштановой. Он слушал. Настоящим, сосредоточенным слушанием, с легким нахмуриванием лба, когда что-то было особенно непонятно. Он пах… Роном. Древесным мылом, тушью, чем-то неуловимо теплым и знакомым. И когда она закончила, и он тихо пробормотал: «Ох… Понял. Кажется. Спасибо, Гермиона», в его голосе была такая искренняя, неуклюжая благодарность, что у нее перехватило дыхание. Он посмотрел на нее, и в его глазах не было ни насмешки, ни смущения от своей «глупости». Было просто… признание. Признание ее ума. Ее помощи. Ее *присутствия*. Он не сказал «прости». Она не сказала «я тоже была неправа». Лаванда все еще существовала где-то за стенами библиотеки. Боль, ревность, невысказанные слова – никуда не делись. Но в этом тихом уголке библиотеки, заваленном книгами, в лучах умирающего солнца, над пергаментом, испачканным их совместными усилиями, что-то сдвинулось. Тяжелая завеса молчания чуть приподнялась. Между строками формул и правил, в тихом гуле библиотеки, пробился слабый, но живой росток того, что было гораздо сильнее глупых ссор и чьих-то поцелуев. Росток их своей, уникальной, сложной, бесконечно раздражающей и бесконечно важной связи. Рон взял свое перо и осторожно, стараясь не смазать ее объяснения, продолжил писать. Гермиона вернулась к своим противоядиям. И тишина между ними теперь была не ледяной пропастью, а теплым, дышащим пространством, где слова были пока не нужны. Где было достаточно просто сидеть рядом, дышать одним воздухом, и знать, что несмотря ни на что, они все еще здесь. Вместе.