Часть 1

«В иллюминаторе нет птиц...» И не будет. Дэн отмечает это мимолётно — как всё, что не имеет прямого отношения к навигации. Хотя сейчас навигация, по сути, тоже лишена смысла: расчёт траектории падения завершён. Оптимальных сценариев нет. Вероятность спасения — ноль целых, ноль десятых, ноль сотых. Станислав Федотович сидит в капитанском кресле, будто врос в него, вглядываясь в полупрозрачные строки на вирт-окне. Но Дэн знает своего капитана лучше, чем любой сканер. Память подбрасывает определение тому, что скрывается за застывшим выражением лица, а сканер называть не умеет: страх за своих. — Маша, — голос у капитана глухой, почти сиплый, — Вениамин Игнатьевич и Полина пристегнулись в каютах? Маша отвечает сразу. Без обычной игривости, без улыбки в голосе: — Да, Стас. Все пассажиры на своих местах. И всё. Ни шуточек, ни «а ты ко мне не заглянешь?». Её голос прозрачен, как лёд. Она знает. Станислав медленно поворачивает голову к Дэну. Слова не нужны. В его взгляде то, что на языке машин не переводится: «Попытайся. Пожалуйста». В своем кресле Тед вцепился в штурвал так, что побелели костяшки. Он выдает команды вручную, одна за другой, словно пытается задавить неисправность усилием воли. Впрочем, сам знает — сгоревший блок стабилизации не слушается больше ни его, ни кого бы то ни было. — ДЭН! У НАС ЕСТЬ ШАНС?! — кричит Тэд, перекрывая вой помех. На виске — капля пота, неровно дрожащая. Не от страха – от бессилия. Дэн не отвечает. Он считает. Он — считает. Нет. Нет. Нет. Пятьдесят три возможных манёвра — и все ведут к одному и тому же итогу. Гибель. Всех. Рекомендация: аварийный сброс памяти и отключение. Он игнорирует всё, даже красные поля предупреждений. Даже внутренний приказ — сдаться. — Нет, — говорит сам себе, вгрызаясь в код навигационного ядра, переписывая его на лету, зная, что обратного пути нет. — Ноль – это не «минус бесконечность» – значит, есть пространство между. Дэн включает обводной канал и одновременно запускает последний, несертифицированный протокол. Это должен был быть теоретический манёвр. Курс для третьекурсников. И все же он — пробует. Время до удара: 42 секунды. Вероятность успешного уклонения: 0.0004%. Перегрузка систем — критическая. Дэн чувствует, как перегреваются нейросвязи. Как начинает сбоить память. Как импульсы становятся прерывистыми. «Вся наша жизнь — перед глазами, словно лист…» Фраза не принадлежит системе. Это — память. Отрывок аудиофайла, фоновая ошибка. Запись той ночи, когда они втроём пели — или пытались. Полина тогда демонстративно затыкала уши, Тед хрипел в микрофон, будто ломал штурвал, Михалыч ставил оценки и вопил: «Трйк! За харзм!» Станислав смеялся так, что поперхнулся кофе. Дэн не пел. Он просто записывал. А теперь — запись играет сама. «Падаем вниз…» Он не должен чувствовать. У людей между ударами сердца — 0.8 секунды. У него — миллионы операций в такт. Достаточно, чтобы за мгновение вспомнить всё: липкие следы, оставленные Тедом, после неудачи с синтезатором, глухое «спасибо», которое Станислав произнёс, думая, что он не слышит; Котьку, спящую на его коленях, потому что у него всегда была самая ровная температура. Полину, заснувшую прямо на полу медблока, прижимая к себе аквариум с каким-то полупрозрачным существом, и даже Михалыча, который молча сидит сейчас в техническом отсеке, уставившись на мигающую лампочку — и не чинит её впервые за всю жизнь. «Смерть — за пределами кулис…» «Я не могу позволить вам умереть». И Дэн подаёт обратный импульс в обшивку, временно стабилизируя крен. Направляет энергию от системы жизнеобеспечения в маневровые двигатели. На секунду — всего на секунду — траектория смещается. Становится хоть чуть-чуть, на волос, менее смертельной. Но этого — недостаточно. Удар. Глухой, как падение вселенной. Разлом. Тишина. Корабль ЛПКВ-231 "Космический Мозгоед" потерян. Сигнал бедствия: не принят. Запись завершена. Локализация сознания: невозможна.