Порванный гобелен (семейное проклятие, старый замок, знойное лето)

      Знойное лето выжгло траву до золы. Воздух дрожал, как над раскалённым камнем, и даже птицы замолкли, будто побоявшись разбудить что-то древнее. Замок Вельскор стоял на холме, обвитый виноградом и ветром, но внутри него, за глухими ставнями, было нестерпимо жарко. Он не знал сквозняков.       Анриэтта приехала на похороны дядюшки, последнего, как она думала, из рода Торнвеллов. Ей оставили только замок, имя, долги и, внезапно, ребёнка. От экономки Агнес она узнала, что мальчик — внебрачный сын покойного. И кроме неё — Анриэтты — у него больше никого не было.       Ей не оставили ни средств, ни связей, ни возможностей, только разваливающееся величие и тонкую старинную вуаль, которую велели надеть в зале предков.       Зал предков был самым старым помещением замка. Над камином висел гобелен. Он заполнял всю стену — выцветший, но не утраченный. На нём — сцена жертвоприношения: мужчины в чёрных мантиях, женщина, склонённая к алтарю, и над ними дерево из сплетённое тел. Ветка тянулась влево — туда, где ткань была порвана. Неаккуратно: с торчащими нитками, заляпанная бурыми застарелыми пятнами. Точно просочившимися с обратной стороны.       Анриэтта всегда помнила, что никто в семье не трогал гобелен. Говорили, он «держит узел». Узел крови. Узел рода. Он был соткан прародительницей, когда та заключила договор: пусть род живёт в веках, но пусть всегда помнит цену. Говорили, раз в столетие ткань рвалась, и кто-то из рода обязательно должен зашить её своими руками.       На пятый день в доме начались шорохи. Анриэтта слышала шаги за стенами. Шёпоты, льющиеся с потолка. Ребёнок — ещё даже не годовалый Генри — будто видел что-то в коридорах. Тянулся своими тонкими ручками куда-то в непроглядную пустоту коридорных углов.       На седьмую ночь Агнес зашла в её комнату и сказала, глядя, как Анриэтта устало качает кроватку беспокойного младенца:       — Ему суждено стать великим. С ним род расцветёт.       Анриэтта обернулась. Перед ней стояла высокая сухопарая женщина, чьи волосы уже тронула седина.       — Ему повезёт, если он проживёт ещё хотя бы год, — совершенно серьёзно отозвалась девушка и резко отвернулась к кроватке, склонилась над хнычущим ребёнком. Так что её золотые локоны упали вперёд.       — Если на то будет ваша воля, — Агнес смотрела на Анриэтту пристально, изучающе, будто мысленно оценивала что-то.       На девятую ночь дверь Анриэтты тихо распахнулась, и тонкая, узловатая, сухая и мозолистая рука Агнес больно вцепилась в плечо.       Как только Анриэтта открыла глаза, экономка приложила палец к потрескавшимся губам, веля не издавать ни звука.       — Время, — прошелестела она, ведя за собой Анриэтту по коридорам. В её руках дрожало пламя багровой свечи.       Шаг за шагом она вела Анриэтту знакомой дорогой — к залу предков.       — Вы должны зашить гобелен. Сегодня. Сейчас. Или никто в этих стенах не переживёт эту ночь.       В глазах женщины читалось нечто, отчего Анриэтта не сомневалась — это не фантазии измученного жарой разума. Или, быть может, безумие Агнес так сильно пугало Анриэтту, что та не смела спорить, решив, что зашить гобелен проще. И безопаснее.       Надев, как велела Агнес, оставленную в наследство вуаль, Анриэтта толкнула массивные резные двойные двери зала предков.       Перед гобеленом лежала игла. Золотая. Грубая, массивная, отполированная тысячами касаний. Рядом — нити, сплетённые из волос. В свете десятка свечей она разглядела русые, чёрные, рыжие, золотистые — казалось, тут были все цвета.       — Ай! — Анриэтта вскрикнула коротко, будто раненая птица, отпрянула, а затем обернулась. Экономка держала прядь её шёлковых волос.       — Для следующих нитей, — будто само собой разумеющееся, объяснила она. — Шей, Иэт. Шей и не забывай — это великая честь.       Анриэтта не помнила, как шагнула к разрыву. Как в руках её оказалась игла. В последний момент она ощутила запах: сладковатый запах гниющих цветов, кровь и земля после дождя. Внутри разрыва было… нечто.Будто другой, незнакомый, но живой, дышащий мир. Живущий по своим законам.       В следующий миг голова закружилась. Всё вокруг поплыло в жарком мареве. Нестерпимо запахло жжёной плотью. И перед её взглядом предстало нечто. Древо. Оно жило: дышало, переливалось внутри себя, скрипело и шумело голой кроной, которую едва ли можно было разобрать во тьме.       У его корней стояли те, кто был до неё — род Торнвеллов. В выцветших лицах, помутневших глазах, в осунувшихся фигурах она узнавала кого-то из детства. Тех, кто пропал, умер, кто встал из постели ночью и бесследно исчез.       — Ты не унаследовала богатство. Ты унаследовала узел. Шей, — шептали они. И шёпот их сливался в гул, подобно рою.       Она попятилась, споткнулась о корень дерева и вздрогнула, уставившись на препятствие. Корень оказался мягче, чем она ожидала. Корень оказался живым.       Переплетённый из вытянутых, искорёженных человеческих ног и рук, он струился, и конечности перетекали одна в другую.       На коленях она попыталась ползти назад — туда, где, как ей казалось, был выход. Разрыв гобелена, к которому она приблизилась прежде, чем оказаться в этом тёмном и душном сне.       Но вместо выхода её встретила грубая ткань. Она качнулась, неприятно касаясь ступней.       Обернувшись, Анриэтта увидела разрыв, сквозь который, будто через мутное стекло и марево за ним, виднелись свечи зала предков.       — Шей. Шей. Шей. Шей, — твердили те, кто был до неё. Точно мантру. Точно заученные слова. Точно говорили вовсе не люди.       Раздирая пальцы в кровь, Анриэтта пыталась вырваться — протиснуться в разрыв, разбить это незримое стекло. Срывала голос в крике, но тщетно.       В надежде закончить это кошмар она взялась за иголку. И шила. Шила долго и мучительно. Она не хотела, но, начав, не могла остановиться. Её руки двигались, точно направляемые неведомой силой.       Каждый стежок отзывался в теле болью, будто она прошивала не ткань, а собственную плоть. За каждый стежок — одно имя, одна смерть, одна забытая ложь рода. И только когда последняя нить легла ровно, Анриэтта поняла: её имя теперь тоже вплетено. Она — часть гобелена.       Внутри замок стал холоднее. Ветер вернулся. Птицы снова пели.       А в зале предков гобелен был цел. Только у правого края, если присмотреться, новое лицо. Оно смотрит и ждёт. Ждёт следующего разрыва.