Печаль

Я дрожу от смеха Я прошу у эха Не отвечай, не отвечай, не отвечай Я помеха, я печаль Я помеха, я печаль Аффинаж — Я — печаль       Костя съезжает вниз по стене, словно остановившаяся заводная игрушка. Чувствует, как неприятно кожанка трется о грязный кирпич — наверняка останутся царапины и пятна — как вместе с ней задирается футболка, и от холодного ветра дрожью пробирает до костей.       Костя упирается локтями в колени и закрывает ладонями лицо. Трет остервенело, до тех пор, пока не почувствует, как горят щеки. В носу отчего-то щиплет.       Костя тихонько воет. Так тихо, что сам не разбирает этот жалкий скулеж на фоне суетной улицы. Чувствуется лишь, как вибрирует горло с трехдневной щетиной.       Очередной порыв ветра приносит с собой новую волну шума. Голоса, женские и мужские, скрип колес, смех, даже музыка — всё это вдруг Костю душит. Он заходится кашлем, прижимаясь грудью к коленям, сворачиваясь в совсем уж клубок. Где-то на периферии пробегает мысль о том, как должно быть жалко он выглядит со стороны: большой мужик, мент, сложился в несуразный комок около собственного же подъезда, словно алкоголик какой, не сумевший дойти до квартиры.       Костю трясет крупной дрожью, то ли от страха, то ли от холода. В тусклом желтом свете фонаря на бледной коже ладоней проступают черные вены. Смешно, сына, что ли, родного испугался?       Костя усмехается, и с удивлением замечает, что звук этот похож больше на всхлип. В ушах звенит.       — И чего ты тут застрял? — вдруг раздается над ухом усталый, но еще веселый знакомый голос, — Все хорошо, Кость?       Федя подходит к другу неспешно, прикрывая за собой подъездную дверь и мягко хрустя свежим снегом под сапогами.       — Костя, — в голосе слышится не то тревога, не то укор, на случай неудавшейся шутки.       Гром не отзывается. Леденящий холод теперь заменяет жар стыда.       Снова слышится снежный хруст. Свет фонаря больше не слепит — теперь Костя в безопасной тени.       — Посмотри на меня, Кость. Пожалуйста.       Федя не настаивает, не приказывает, не умоляет. Просто спокойно просит. Спокойствие вообще явно его «конёк». Что-что, а сохранять голову в трезвости Федя умел лучше, чем Гром.       Костя упирается. Сначала медленно убирает руки от лица. Смотрит на мокрые отпечатки подошв на земле и молчит. Поднять глаза на друга ему внезапно кажется непосильной задачей. Будто что-то внутри так и норовит остановить его от роковой ошибки. Будто если они встретятся сейчас глазами, случится нечто страшное.       — Ну, так и будем тут с тобой в молчанку играть? — Федя хмурится, это слышно в его тоне.       Костя делает вдох. Выдох.       На лице Феди нет улыбки, но Костя ищет и не ее. Он смотрит в глаза. А в глазах — ничего из того, что он так ожидал (по-мазохистски жаждал) увидеть. Там лишь забота. И тепло, немного обжигающее, но такое нужное и приятное, как от кружки чая.       — Привет, Кость.       Гром кивает. Язык во рту онемел.       Федя протягивает руку, и он с едва сдерживаемым отчаянием хватается за нее. Они вместе поднимаются на ноги. Прокопенко, все еще не отпуская его, свободной рукой стряхивает с плеч друга снежную воду.       — Пойдем домой?       Костя чувствует, как горячая капля щекочет щеку и подбородок. В груди давит так, что в пору задуматься, а не подхватил ли он пневмонию? Хорошо бы объяснило и дрожь, и ком, дерущий горло, и жжение в глазах.       — Федя, — сипит Гром, второй рукой вцепляясь в его лацкан пальто, сжимая чужую ладонь до хруста, — Федя…       — Ну-ну, тихо, — воркует Прокопенко с ним, словно с ребенком. Одним движением притягивает к себе, устраивая вихрастую голову у себя на плече.       — Федя, как же я… Как я пойду… Как я к нему пойду… — шелестит Костя ему на ухо, — Я так виноват…       Спина под Федиными руками беспорядочно вздымается, собственное ухо горит от чужого прерывистого дыхания.       — Все из-за меня, Федя… Я все испортил…       — Ты, вот это, давай прекращай, — негромко сказал Прокопенко. — Ничего ты еще не испортил. Пришел? Пришел. Даже до двенадцати успел. Подарок купил?       — Купил, — слово слетает с языка измятым и дрожащим, с помехами.       — Купил. Смену еще взял, чтобы его раздобыть, а? С начальством сегодня поругался, чтобы с дежурства к сыну отпустили. Отпустили?       — Отпустили.       — Какая красота получается, а? Ленка салатиков уже настрогала нам, Игорек елку нарядил, ты с работы к нам вырвался, сыну подарок принес. Что ж ты испортил тогда?       Костя мычит неразборчиво, трется о плечо, как кот. Как такое объяснишь?       — Не дрейфь, Кость. Семья довольна. А с остальным в новом году разберемся, — Федя смеется.       И Костя впервые за день улыбается.       А до курантов еще целых пятнадцать минут.