Кошмар на вкус

Псих стоял над Владом, который был привязан цепями в углу подвала. Тусклый свет лампы еле пробивался сквозь пыль, оставляя на полу размытые пятна желтизны. Он отражался в фиолетовых глазах мальчика — глазах, полных ужаса, отвращения и безысходности. В руках маньяка дрожала тарелка с кусками поджаренного мяса. На первый взгляд — обычный ужин. Казалось бы, просто говядина, но Влад знал правду. Слишком хорошо знал, что именно лежит перед ним на этом грязном блюде. — Ешь, — прошипел псих с какой-то ленивой ухмылкой. — Или сдохнешь здесь, голодным. Горло Влада сдавило от отвращения. Жажда и слабость боролись с рвотным спазмом, но выбора не было. Руки были связаны, из подвала не было выхода. Псих схватил его за волосы, сильно, больно, и силой вдавил вилку в губы, заставляя разжать челюсти. Первый кусок скользнул в рот — горячий, жирный, пахнущий прожаренной кровью и металлом. Влад содрогнулся. Его мутило, он чувствовал, как желудок сжимается, как подступает рвота, но он глотал. Снова и снова. Кусок за куском. Глоток за глотком. Как будто с каждым этим проклятым куском он отрывал от себя по маленькому кусочку души. Псих наблюдал, не отрывая взгляда. Его глаза блестели, губы расползлись в тонкую кривую улыбку. Для него всё происходящее было забавой. Его маленький питомец ел ужин из собственных братьев. Это было властью. Абсолютной. Ночь принесла не только мрак. Она принесла надежду. Влад, исхудавший до костей, с исцарапанной кожей, с глазами, в которых осталась лишь тусклая искра, почувствовал: сейчас или никогда. Он осторожно, медленно начал натягивать цепи, пытаясь их растянуть, проверяя звенья на слабость. Каждый скрип металла звучал, как гром. Каждое движение отзывалось болью. Но страх был уже не страшнее, чем смерть. И вот — замок дрогнул. Почти. Почти свобода. — Думаешь, уйдёшь? — хриплый, с каким-то ленивым весельем голос раздался из темноты. Псих возник, будто вырос из тени. В его руке блеснул топор. Один взмах. И в следующую секунду мир окрасился в красное. Холодная, быстрая боль пронзила тело от локтей вниз. Влад закричал — дико, нечеловечески, но крик потонул в липкой тишине подвала. Его руки, его собственные руки… остались лежать на грязном полу. Кровь заливала всё вокруг, смешиваясь с запахом ржавчины, гнили и жира. Псих усмехнулся. — Теперь ты полностью моё творение. Прошли недели. Может, месяцы. Счёт времени для Влада исчез. Он лежал на холодном полу, обмотанный грязными бинтами, пропитанными гноем и кровью. Там, где были руки, остались обрубки — обмотанные, иссохшие, не его. Он не знал, жив ли ещё, но знал одно: если он не уйдёт сейчас, то сгниёт здесь. Однажды ночью псих забыл запереть дверь подвала. Или решил посмотреть, как далеко он способен дойти. Влад пополз. Полз, вцепляясь культями в пол, пятками, зубами. Через ржавые лестницы, сквозь тёмные комнаты, насквозь пропахшие смертью. Полз, потому что другого пути не было. Он вывалился на улицу, как мешок отбросов. Грязный, худой, окровавленный, с двумя кульями вместо рук. Но свобода оказалась хуже плена. Город был чужим. Родных не осталось. Дом его теперь принадлежал маньяку. Никто не ждал, никто не искал. Он был пустым местом. Лишним. Сломанным. Влад добрался до мусорной свалки на окраине. И остался там. Потому что там, среди тухлого мяса и дохлых собак, его место было куда честнее, чем в доме, где некогда жили братья. Там был конец. Или начало. Он ещё не знал.