Тлею.

Дазай ненавидит боль - вот, что можно было узнать из долгих посиделок в баре, пригубив очередной напиток и, уже уставая, вновь слушая мелкие, едва заметные откровения этого мрачного и прежде сдержанного, брюнета, состоящего в мафии уже третий год. Несмотря на любое нытье, словно детские капризы, боль всегда терпелась. Терпелась и притуплялась, будь она физической или духовной - уже не особо то и имело значение. Чуя лишь фыркал, закатывая глаза и впитывая от безысходности слова Дазая о том, как же ему больно от поврежденной губы. (небольшой подарок от Чуи, вписанный кулаком в одно мгновение, напоминание о том, чтобы быть сдержанным и тихим.) Отправляться и выполнять задания было долгом, от этого не отмажешься, а вот отдохнуть хотелось. Отдыхать где-то в людных местах уж слишком выматывающе. Слишком. Да и врядли в таком разъебанном, потертом и кровавом состоянии вообще впускают в различные заведения.        Именно так неосознанно образовалась традиция ходить на крышу одного из зданий и курить в смирном молчании, иногда обмениваясь краткими зрительными контактами. Оба устали, силы, нервы на исходе, да и в разговорах не было уже смысла. Рыжий выпускает густой туман плавленного дыма, расслабляясь и позволяя сигарете тлеть прямо до фильтра, уже не переживая по поводу пепла, который вполне мог испачкать одежду еще сильнее. Все равно на выброс, скорее всего. Такому обычно второго шанса не дают. И именно в этот вечер Осаму дергает руку напарника, не давая тому потушить бычок. – Знаешь, портить здание окурком как-то эгоистично, не находишь? – с некой спокойностью слышится от Осаму, держащего Чую за запястье, пусть и слабо. – Об меня. Потуши об меня. – Что? Накахара едва смог пересилить себя и взглянуть на оппонента, выслеживая густоту его радужки и наличия небольшой улыбки. Он произнес это довольно тихо. Он действительно не ожидал получить такое предложение - или же просьбу - от Осаму.       Так делают только мазохисты. Никто в здравом уме не станет просить тушить об него что-то настолько опасное и буквально горящее. Это могло привести к определенным видам травм и не лучшим последствиям в будущем. Ожоги, гниющая кожа, просто некоторые раны. Это все могло быть с огромной вероятностью, учитывая, что Чуя не станет жалеть, не станет аккуратничать и сдерживать давление в кожу.       Но Дазай давно не в здравом уме, это очевидно. Он не из тех, кто станет просить такое для удовлетворения своих собственных отбитых фетишей и потешения внутреннего мазохиста.              Может быть, дело в том, что потребность ощутить боль - все еще присуща ему, все еще здесь и эта нужда как никогда важна. Почувствовать себя живым. Почувствовать то, что будет под контролем другого человека, но все еще слишком близкого и доверительного, чтобы не сомневаться в последствиях. Осаму очень нужно это. Получить дозировку эмоций и приятного покалывания могло стоить ему еще недели жизни.       Он не мазохист. Он ненавидит боль. – Прошу, Чуя. Голос, словно волны, бьющиеся о скалы. Они также кажутся тихими, но, несмотря на это, оглушают знатно. Так и сейчас. Даже руки, кажется, дрожат от осознания своих же слов и мольб, произнесенных зачем-то именно вслух, а не про себя. – Если тебе, конечно, не слабо. - ухмыляется выблядок. Так, как только у него получается, вынуждая действительно предпринять какое-либо решение. Накахара раздраженно фыркает, а взгляд так сам и поднимается, проходясь по тому, кого, честно слово, хотелось с облегчением вытолкнуть с крыши, забыть об его существовании. Выражение лица практически не меняется, пусть брови немного и нахмурены в уже привычном состоянии легкого недовольства. И всё-таки этот момент кажется слишком естественным. Так ли и нужно? – Нет. Единственное, что могу предложить тебе: облегчение в виде сломанной руки. Осаму, занявший положение с наклонной головой в бок, отчего растрепанные волосы склонялись под определенным углом, позволяя ветру омыть черты лица, был явно разочарован. Шутливо, конечно. – Под бинтами. На запястье. Не хочешь? Слова так и манят, сводят разум с ума, яро напоминая о желаемом мгновении соприкоснуться с кожей под мерзкими бинтами, которые Накахара уже не мог переносить. И, пусть простит его Бог, либо в кого обычно верят люди, однако противиться больше нет сил, особенно когда награда так соблазнительна и требовательна. Дазай, кажется, понимает это быстрее, чем нужно, слишком быстро, отчего и неловко. Он небрежно стягивает бинты с запястья, пусть и на лишние пять сантиметров, что врядли могли бы быть замеченными для посторонних. Но Чуе рвет крышу, сводит желудок с ума, а глаза так и сияют, лицезрея запретный сорт. По ощущениям: сигарета уже должна остыть, потухнуть, но, возможно, это даже лучше. Сама Гравитация, должно быть, под впечатлением от приятного увиденного участка кожи – бледного, в множестве израненного. – Ты - на голову отбитый. Но руку берет. И нежничает, что самое страшное. Осаму бы воспринял любую грубость, жестокость и резкость. Однако, что хуже, так это эксклюзивная аккуратность, соблюдение которой могло быть проблемой для них двоих в долгосрочной перспективе. А дыхание то прерывается, взгляд то бегает, словно сомневаясь в своей просьбе. Сомневается в просьбе, а не в Чуе. В этом то и дело. По телу бегут мурашки, заставляя Осаму поежиться и невольно сглотнуть слюну, смешанную с чем-то более тяжелым и напряжённым. Глаза следят за пальцами, охватившими сквозь черную латексную перчатку окурок, все еще обещающий неприятный осадок, но, черт возьми, это ему и нужно. Соприкосновение. — Дазай не дергается, даже когда давление ощущается сильнее, словно в попытке вдавить вместе с пеплом прямо в кожу, разъедая все за ним. В следующий же момент сигарета летит вниз с десятого этажа, забываясь в пространстве. И все же Осаму наверняка выглядит глупо, когда потирает большим пальцем ожог, оставленным тем, кому он доверяет. Глупость. Глупость – то, что смущены оба. И никто больше не поднимет тему о сегодняшнем вечере.