Коротко, я умер

      Описать всё то, что происходило со мной сложно. Коротко, я умер.       Моё имя Генри Бартоломью Уотс. Конец настал, когда я достиг возраста в тридцать четыре года. Всё было сложно. Моя жизнь. С самого детства по момент захоронения. Думаю, я был слишком небрежен, скучен, но далеко не глуп. Однако, у многих в мире жизнь куда хуже моей. Мне хотя бы повезло, а может это воля Божья, но мне посчастливилось родиться в роде Уотс, главой которого был небогатый граф по имени Бартоломью Витигост Уотс III. В целом приятный человек, но явно ничего не смыслящий в управлении поместьем и бизнесом, что передался ему от отца, а тому в свою очередь от его отца. Как можно догадаться, Бартоломью В. Уотс III был моим отцом и довольно неплохим, всегда старающимся приносить хотя бы частичку заботы и радости в дом. Тем не менее, я придерживаюсь мнения, что родители не должны видеть похороны своих собственных детей, однако, этот случай исключение, ведь я стал первым из рода Уотс, что умер столь рано и при столь жестоких обстоятельствах, с точки зрения гравитации.       Мои три брата с жёнами и детьми, две сестры с их мужьями и моими племянниками, наши тёти с дядями, мама и папа. Все присутствовали на моём захоронении под землю на недавно открывшемся Хайгейтском кладбище в Лондоне. Туда, в свою очередь меня доставили с горной вершины на северо-западе Англии. Точнее лишь то, что смогли отличить от кучи непонятной, бесформенной массы, которая впоследствии окажется моими же органами, которые пожрали дикие звери и плотоядные птицы. В последний раз, мне пришлось закрыть глаза первого марта тысяча восемьсот сорок девятого года. Именно это стало второй датой на каменной плитке. Ровно тридцать четыре года от рождения. Словно так и было предначертано судьбой, а может это просто грёбанное невезение. Тем не менее, я сам выбрал этот путь, это посвящение. Ну, начнём с того, как в злополучный день я повстречал её и вспомнил всю свою жизнь, лишь взглянув в глаза, полные ртути.       Британская империя. Лондон. Тысяча восемьсот сорок восьмой год. Пятнадцатое апреля.       Помню ясно как день, мне как меньше месяца исполнилось тридцать три года. Хорошая дата, мне нравятся повторяющиеся цифры, это меня забавляет. Был погожий день, я взял газету у какого-то бедного мальца, заплатил с лихвой, настроение было такое, умеренно радостное. Дошёл до Гайд-парка, прошёлся немного по его тропам и брусчатке приветствуя всех знатных лиц и конечно, принимая во внимание переменчивость природы с прибытием весны. В силу моей любви к одиночеству и эстетическому наслаждению чтения газеты в столь красивом месте, я присел на одинокую лавочку, что стояла прямо напротив пруда Серпентин. Газета, неприятная на ощупь, распахнулась передо мной словно история этих дней. События последних дней были таковы: «Весна народов! Восстания по всей Европе. Франция, Германия, Италия и не только!», «Пик движения за демократические реформы. Ремесленники и рабочие требуют всеобщего избирательного права!», «Изменения в Законе о бедных. Что же нас ждёт?».       Все эти новости имели такой же окрас, как и сама газетная бумага. Серые и абсолютно мне неважные. Я вздохнул. Подумал ещё тогда, откладывая газету, что на сердце стало тяжело. Не в духовном или религиозном помутнении, а вправду стало больно. Как игла, что колит в одну точку несколько раз. Доставляя неприятные ощущения. Рука потянулась к груди, я сжал ткань пальто от безысходности. Внезапно усилился прохладный ветер. Цилиндр чёрного, матового цвета удерживал мои уложенные локоны светлого оттенка. И не успел я убрать руку с пальто, как с ветром принесло её. Она села рядом со мной. Помню, во мне было тогда достаточно уверенности в том, что ей в голову даже не пришло взглянуть на меня. Кинуть мельчайший взгляд, который позволил бы мне… Не знаю что сделать, тогда были именно такие мысли. Ничтожные.       Так вот, я же не сводил с неё взгляда. Эти чёрные локоны, покрывающие плечи под пушистой накидкой. Утончённое, не такое пышное для этих времён платье глубокого изумрудного цвета. Белоснежная кожа, на который отлично виднелись многочисленные хаотично разбросанные родинки. Она сидела прямо, как под линейку самых лучших гувернанток. Сбоку её ресницы казались до ужаса длинными, а нос прямым, одним словом – идеальна.       – Неужели я похожа на статую? – Не вспомнить уже то, что она сказала в то время, но «статуя» там точно была. Я ещё подумал о том, как дерзко звучал её голос, её вопрос и губы… Да, я был не глуп, но не значит, что бесчувственным.       – Прошу прощения. – Я учтиво поклонился, сидя на скамье, выражая свои извинения. – Просто вы столь неожиданно присели. Даже ничего не сказали. Мисс.       – Мисс Евангелина. – Она наконец посмотрела на меня. Обратила свой взор ртутных глаз.       Дрожь по всему телу. Чувства, что доселе были мне неважны и не нужны. В глазах весьма глубоких и чувственных я узрел свою собственную историю с самого своего рождения. Вспомнил свой плач, как болели зубки, смех матери и отца, что переживал за любое моё движение. Как няньки, что присматривали за мной, стали мне будто роднёй. Старшие братья и сёстры, игравшие со мной в саду и не уследившие как я упал. Побил себе все колени и ладони с локтями. Однако было весело, хоть и больно, я помню свой смех через слёзы. Повзрослев, я стал серьёзнее. Ходил с отцом на разносторонние аристократические сборища. Он представлял меня всем возможным лицам. Он хвалил меня, говорил о моём бескрайнем уме и находчивости. Забавно было такое слышать с уст других людей, когда на самом деле страха в тебе больше, чем уверенности.       – А вы, мистер?.. – Подала свой с приятной хрипотцой голос мисс Евангелина.       – Генри Бартоломью Уотс. Сын графа Бартоломью Уотса III. Приятно познакомится с вами, мисс Евангелина. – Я легко, толком не притрагиваясь, взял её руку в белых перчатках по локоть. Поднёс к своим губам её ладонь и едва касаясь, поцеловал. Как соответствует джентльмену при встрече с молодой особой.       – И мне, очень приятно познакомиться с вами, мистер Уотс. – Она лишь едва заметно кивнула мне головой. Учтиво и элегантно. Это было началом наших почти еженедельных встреч. На одном и том же месте. В одно и то же время. 

* * *

      Прошло около одиннадцати самых стандартных, до ужаса одинаковых встреч. Где-то на закройках моего разума, с каждой последующей встречей, всё больше укрепляла свою позицию мысль о том, что она, мисс Евангелина, как свеча. Вот она горит, даёт мне своё тепло и свет, но один лёгкий взмах и она исчезнет, как медленно тлеющая искра в камине. Как бы то ни было, от этого моё ожидание следующей встречи не становилось меньше. Это как свободный полёт. Всё вроде бы весьма однообразное, лишь летишь себе в неизвестную пропасть, а эмоции переполняют до самых краёв. Будь там опасность или жизнь полная любви. В моём же случае, лишь раздробленные кости, кровь и конец этой жизни.       Всё сдвинулось с мёртвой точки на нашу двенадцатую встречу. Это было первое мая тысяча восемьсот сорок восьмого года. Всё там же, в Лондоне, только в этот раз не Гайд-парк, а необыкновенная встреча на улице, полной суматохи. Регент-стрит, улочка что совсем недавно появилась в жизни каждого британца, живущего с рождения в Лондоне. Точно не вспомню, но вроде бы я занимался покупкой подарка для моего племянника, которому вот-вот должно было стукнуть девять. Выбирал между деревянным нечто и небольшим чёрным конём на колёсиках. Очевидно ведь, на что пал мой выбор. Тем не менее, вот моей решимости купить эту несчастную игрушку было хоть отбавляй, как внезапно мой острый слух уловил знакомый голос. Точнее, это был смех, дерзкий и уже такой приятный.       Я обернулся, посмотрел не показалось ли мне. И ведь нет. Это была она, мисс Евангелина. С нашей последней встречи прошло немного, но и не мало. Все эмоции, чувства, разговоры всплыли в голове и откликнулись в сердце. А я всё так же продолжал пялиться на свою… «статую». Я не смел даже подойти к ней в тот момент, простое приветствие давалось мне сложнее всего именно в тот момент. Каким же дураком я был. Думаю, так сказывалась моя неопытность в амурных делах. Что уж тут поделать, сделанного не воротишь. Мои мысли в тот момент были лишь о Евангелине, а племянник и какой-то там неважный конь с колёсиками больше не имели значения.       – Мистер Уотс? – Она опередила меня. Первая заметила меня, попрощалась со своими знакомыми дамами и направилась прямиком ко мне. – Мы давно с вами не виделись.       – Верно. Сколько прошло с нашей последней встречи?       – Даже не знаю. Может дней пять? – Евангелина смотрела на меня, в мои карие глаза как на что-то интересное, любопытное.       – Возможно. – Как дурак я подумал тогда, либо сейчас, либо никогда. – Не желаете прогуляться в этот раз? Много времени не отниму. Обещаю вам.       Она улыбнулась, выражая своё согласие. Я подставил ей локоть, она просунула руку, и мы двинулись туда, куда не знали. Точнее, я не знал. Ведь тогда мои чувства закрыли разум, а разум в свою очередь не смог распознать тот интерес, с которым она разглядывала меня.       Темы для бесед появлялись сами собой и напрягаться для этого не приходилось. Между нами точно была связь в тот момент. Я говорил обо всём, как и она. Мы не ограничивали себя этикетом, словно это было несущественно. Всё вокруг не имело значения. Но тут влезло и моё любопытство. Я задал вопрос, который всё изменил.       – Мы знакомы уже около месяца, так?       – Верно. – Незамедлительно ответила Евангелина.       – Тогда позвольте поинтересоваться, мисс. Я должен признаться, что не сразу, но всё же заметил, что одеты вы легко и так сказать, будто собираетесь вот-вот покинуть наш чудный город Лондон. Вы куда-то направляетесь?       – Хм… – Она показательно задумалась. – От части вы правы. Видите ли, я сама приехала сюда из небольшого городка, что находится на северо-западе. Мы с отцом оба люди своей профессии…       – Отцом? Так вы здесь по работе со своим отцом?       – Верно.       – Что за работа, если позволите.       – Позволяю. – Игриво улыбнувшись, она продолжила свой монолог. – Мой отец человек науки и некий приверженец фантастических историй о человеческой душе, жизни и смерти в равноправном цикле. Видите ли, моя мать, Натали, умерла от лихорадки, когда мне было четыре года от роду. Мой отец, конечно же, перенял всю опеку на себя. Я росла с ним и толком не интересовалась ничем, кроме исследований отца.       – Значит, вы с самого начала занимаетесь тем, что начал ваш отец?       – Так и есть. Не помню даже, чтобы меня интересовали чаепития с другими леди, знание географии и литературы, или вышивание со знанием последних новинок в области слухов. Вся эта деятельность, присущая леди, не волновала меня. Зато наука и тот проект, над которым отец занимался со дня смерти матери, засел так глубокого в моём разуме, что отойти от дел уже казалось невозможным.       – Невероятно. Видимо этот общий проект сплотил вас ещё сильнее. Но что вы делаете здесь? В Лондоне. – Уточнил я, осторожно подбирая слова.       – Исследования помотали нас по всему миру. По отдельным его частям. Мы были в Фивах в Египте, побывали в Неаполе и Венеции, не раз приезжали в Грецию, а точкой соприкосновения стал Аргос, древнейший из городов. Имели место и более мелкие поездки, ну, а вот сейчас мы здесь, в Лондоне.       – Это прекрасно. Путешествовать столько. Уверен, вы многое повидали и узнали. Но я, сразу прошу прощения за свою прямоту, спросил не об этом.       – Верно. Я знаю о чём вы спросили, мистер Уотс. Однако не мне об этом говорить. Этот проект стал для нашей семьи всем. Поэтому я не имею права рассказывать о нашей деятельности в одно лицо. – Мисс Евангелина остановилась. Она недолго смотрела куда-то сквозь меня, задумалась. – Но если вы хотите больше узнать, то…       – Да?       – Встретимся возле Вестминстерского Дворца ровно через семь дней. Время вы узнаете на последний день ожидания. Этот проект и деятели, работающие над ним, очень строго относятся к безопасности, так что поймите меня. Это не то, что можно рассказывать просто так, будто светская беседа. До встречи через семь дней, мистер Уотс. Евангелина ушла быстро, скрываясь за потоком граждан, что как волна прибилась к             Регент-стрит. Я лишь успел вдохнуть воздух и протянуть руку в надежде схватить её тонкое запястье и поговорить ещё хотя бы пару минут. Но у нашей многогранной Вселенной планы совершенно отличались от моих собственных. Тогда ничего не приходилось кроме как пойти домой и ждать последнего дня.       И как по часам, как сказала Евангелина, на седьмой день, в одиннадцать часов вечера, когда луна, уже не скрываясь показывала свой полный, восходящий лик, служанка отдала мне простую карточку размером в маленький, прямоугольный поднос. Плотная, дорогая бумага и чёрные чернила с резким запахом. На ощупь было явно приятнее, чем газета. Каллиграфичным почерком было написано время и не более того.       «Одиннадцать часов дня».       Этим всё было сказано. И ничего больше не нужно было.       Одно из ясных воспоминаний было то, как я переживал. Мне пришлось перемерить все свои наряды, от плохих до самых дорогих. Аксессуары подверглись не менее тщательной подборке. Светлые волосы были под линейку заглажены назад, чтоб без единой выбивающейся прядки, дабы быть и выглядеть идеальным. Сейчас думаю и понимаю, в такой подготовке не было никакого смысла. А ещё я понимаю, что, будучи впервые под влиянием чувств подобным влюблённому юноше, разум не поддаётся контролю. В тот момент, тот Бартоломью шёл не только на встречу к волнующей его девушке, но и к её отцу. Первая встреча с родителями самая важная. Однако, тогда я не понимал ещё одну вещь.       То, что я чувствовал к ней, далеко не любовь.       Встреча произошла в назначенном месте, в назначенное время. Евангелина встретила меня у парадного входа. Только из-за неё мы прошли внутрь без всяких проблем и загвоздок. Стражи выглядели удивлёнными, но не вмешивались. Будто не имея на это право. Это внушало ещё большее чувство уважения и тревоги, словно я представал перед важными чиновниками и изобретателями с литераторами. Меня вели как ребёнка через широкие коридоры с лепными плитами и фресками разных цветов. Я оглядывал каждую богато украшенную колонну, с подвешенными свечами и обвитыми декоративными лианами. Чувство излишнего внимания наполняло меня изнутри, слишком много его было в сторону моей скромной персоны. И с каждым шагом, звуком каблука Евангелины и её мимолётом брошенным взглядом на меня через плечо, глубокий и первородный интерес проедал дыру в моём сердце.       Через разъедающие натуру двадцать минут ходьбы по политическому центру Лондона, Евангелина наконец соизволила остановиться перед массивными дверьми, с золотыми ручками и стражами по обе стороны во внушительных одеяниях и револьверами по бокам. Думаю, в их глазах я выглядел совсем оборванцем и неизвестной личностью. Не важным. Но я никогда не был конфликтным человеком, не любитель споров и дискуссий, и даже будучи чистокровным аристократом, никогда не реагировал на циничные взгляды и глупые шуточки, отчеканенные в мою сторону более невежественными личностями.       – Вы готовы, мистер Уотс? – Наконец я услышал вопрос со стороны мисс Евангелины. Я сглотнул так, будто поперёк горла стоял самый большой ком в истории Англии. Несмотря на внезапный страх, я кивнул.       Стражи, без прямых приказов со стороны мисс Евангелины раскрыли величественные резные двери. Передо мной открылся столь неизвестный и не понятный, но чарующий мир науки, что творится под правлением неизвестной семьи Евангелины. Ведь и вправду, только сейчас я осознал, что спустя такое количество времени и несмотря на все мысли о ней, мне не приходилось ловить себя на мысли о её семье. Лишь немного информации было сказано со стороны мисс. Но та, до такой милейшей степени расплывчата, как и сама леди. Тайны и загадки окружали не только её, но и всю её семью. Я бы мог и дальше рассматривать хрупкую спину Евангелины мучаясь и задаваясь многочисленными вопросами, но краем глаза, мной была замечена крупная фигура, подходящая к нам, в белом с серебристыми элементами костюме.       По мере приближения незнакомца я осознавал насколько он превосходит меня по росту. На голову, а то и на полторы. Твёрдый взгляд ледяных глаз, что смотрит точно в душу, рассматривая все тайны хранящиеся в сердце. Прямая, точно солдатская выправка. Расправленные плечи и длинные руки по швам. И не смотря на внешнюю строгость и солидность, на лице мужчины отражалась ухмылка, точно змеиная или лисья. Невольно в мои мысли прокралась затея, абсолютно безрассудная и азартная.       – Генри Бартоломью Уотс. – Со стороны я казался себе уверенным и непреклонным. Рука моя находилась точно напротив меня, ожидая действия со стороны незнакомца.       Он остановился. Мимолётный взгляд на протянутую мной руку, и другой, более затяжной, на моё каменное, как я предполагал, непроницаемое выражение лица. Как же я ошибался. Разумеется, только позже я узнал истинную личность этого мудрого, но скорее хитрого человека. Он медленно протянул свою большую руку, от чего рубашка на его бицепсе знатно натянулась. Однако не смотря на внешнее впечатление, рукопожатие было слабым и слегка вялым. Даже ленивым.       – Герцог Дюлак Фон Йемлих. Приятно с вами наконец познакомится, мистер Уотс.       И тут я пропустил удар своего глупого сердца и разбалованного разума. Я посмел представиться первым, да ещё и без должного уважения перед герцогом. Меня бросило в жар, ощущение того, как уши стали горячими волновало меня всё больше, ведь прикрыть их я никак не мог. Уверен, на моём лице отразились все возможные эмоции в тот момент: от глубокого стыда, до самых нервозных соображений. Тем не менее, не успел я закопать себя в своих же думах, как герцог Йемлих вновь подал свой грубоватый, но певчий голос.       – Прошу вас, не стоит так загоняться на счёт титулов и этикета! – Герцог подошёл ко мне сбоку и положил на моё плечо тёплую, но столь тяжёлую руку. – Мы уже достаточно знакомы, чтобы избегать подобной «шелухи».       «Разве?». Этот вопрос отразился на моём лице, а герцог как всеведущий принял это во внимание и продолжил свой монолог, что предназначался мне, а не идущей рядом мисс Евангелине. Она шла так плавно и тихо, будто призрак. На секунду я перестал думать о своём невежливом поведении в адрес таких уполномоченных лиц, но мои мысли всегда были неконтролируемыми, как пиявки.       – Конечно, это наша с вами первая встреча. Впрочем моя дочь рассказывала о тех мелких встречах, что происходила между вами на протяжении скольки?.. – Герцог обратился куда-то в воздух, но ответ пришёл со стороны Евангелины.       – Около месяца, не меньше, отец.       И тут многое встало на место. Мисс Евангелина и её путешествующий учёный-мечтатель отец. Ну, конечно, медная моя голова. Не смог срастить подобные очевидные вещи. Мисс Евангелина Фон Йемлих, дочь герцога Дюлака Фон Йемлиха. Стоило догадаться сразу, как только переступил порог этой чудной комнаты. Он вёл себя столько галантно и так, будто он здесь божественное существо. А Евангелина? Она дочь столь интеллектуального человека, но сама не уступает в своей грациозности. И вправду, сейчас разглядывая украдкой их внешность, они схожи между собой. У герцога такие же тёмные локоны, только вот седина начала появляться, как и подобает достопочтенному взрослому мужчине.       В голове полный беспорядок. Куча беспардонных мыслей и абсолютная растерянность. Что же со мной твориться? Эти смешанные чувства так похожи на то, что я испытал при первой встречи с мисс Евангелиной. Ничего не попишешь, дочь и отец. Кто бы мог подумать!       – Вижу, вы немного расслабились, молодой человек. – Тёплая улыбка не слезала с его уст. – Понимаю, вы удивились, что моя дочь, Евангелина, состоит в семье герцога.       – Я и вправду был поражён. Не мог и помыслить об этом. Я-то отпрыск простого и не богатого графа. – Наконец ко мне вернулся мой голос. Хотя уверенности мне ещё стоит понабраться.       – Простите меня, сэр Уотс. Не хотелось мне пропустить столь важный момент, как знакомство с моей семьёй. – Впервые я увидел озорную улыбку на лице юной мисс.       – Позвольте мне поинтересоваться, мистер Уотс.       – Да?       – Сколько вам лет? Когда вы родились?       – Моей датой рождения стал тысяча восемьсот пятнадцатый год. То был ветренный день по словам матушки, но при это первый день весны.       – Первое марта? – С неясным мне тоном переспросил герцог.       – Именно так.       – Значит не так давно у вас был день рождения. Интересно. – Рука герцога Йемлиха, что всё это время находилась у меня на спине, ловким движение вынула позолоченные карманные часы из кармана жилета, сшитого из серебряных нитей. – Совсем немного, чуть-чуть меньше года.       Сразу было ясно, герцог ушёл с головой в глубокие раздумья, глядя в часы. Евангелина же, заметив отрешённость отца, окликнула меня чуть в сторонку. Она не выглядела беспокойной, но ей явно что-то не нравилось в поведении отца. Как будто мисс уже привыкла, но далеко не смирилась.       – Заранее, прошу прощения за свои слова, – мисс замялась, – но я и подумать не могла, что вам уже третий десяток. Думала, мы с вами приблизительно ровесники. А оказалось вы старше меня.       – Правда?       – Так и есть, сэр Уотс. Вы выглядите очень молодо. Хорошие гены.       – Благодарю за столь лестный комплимент. Но теперь я должен попросить прощения, ведь так невежливо спрашивать даму о её возрасте, но моё детское любопытство не даёт мне покоя.       – Что ж, если речь обо мне, то могу ответить так: вы старше меня на шесть лет.       Наконец я мог порадоваться тем занятиям арифметики, что проходили у нас в семейном особняке. Леди Евангелине, дочери герцога Йемлиха было двадцать семь лет. И если давать волю мыслям, то не так молода, но всё ещё в своём женском расцвете сил. С одной стороны, замечательная и утончённая Евангелина, а с другой, её расчётливый и несгибаемый отец Дюлак. Такая маленькая семья, но столь многогранная. Даже моё огромное графское семейство не настолько разнообразное. Даже как-то стыдно.       – Прошу прощения за свои внезапные наплывы теорий и гипотез. Так бывает довольно часто, так что прошу не принимать близко к молодому сердцу. – Каждое подобранное им слово казалось имеет определённый вес. – Возвращаясь к нашему прелестному знакомству, я не могу никак не представить вам нашу исследовательскую лабораторию, сотворённую из самых передовых механик и техник этого столетия.       Нельзя было не почувствовать лёгкий толчок в спину. Они словно старались завладеть моим вниманием, интересом и взглядом. Будто стою ребёнком напротив ловкачей, что умело вытаскивают монетку из-за уха. Знал бы я в это время, чем обернётся данное знакомство.       Огромная по своим габаритам комната с витражными окнами разноцветных цветов и потолки украшенные уникальными по виду фресками, на которых трудно было что разобрать. Белые колоны с изогнутыми линиями поддерживали всё пространство. Пол, созданный из белых, мраморных плит с серыми прожилками, как вены они тянулись по всей комнате. И, конечно, люди разных возрастов, пола и этнического происхождения, что как муравьи в своём естественном муравейнике бегали от прибора к прибору, периодически глядя на чертежи и книги. Они разговаривали между собой как ни в чём не бывало, будто статус не имел значения в этой красочной комнате. Только наука и исследования.       Многие из приборов были мне не ясны. Они будто работали от света или от воздуха. От того, чего я не мог увидеть обычным взором. Как магия. По мере поступающей визуальной информации, мои ноги стали действовать отдельно от разума. Она шли напрямую к приборам, сотканных из металла и света. Так необычно и занимательно. Хочу коснуться, желаю понять как это работает, но вовремя оттягиваю руку и обращаю взгляд на герцога, что всё это время смотрел на меня с ухмылкой.       – Не беспокойтесь, мистер Уотс, вы можете прикоснуться. Исследования от этого не испортятся. Прошу прощения, конечно, но вы не имеете подобных умений в своём, так скажем, «арсенале».       – Ничего, я понимаю. Мне просто любопытно.       – Спрашивайте, не стесняйтесь.       – Что делают все эти машины? Как они работают?       – Мистер Уотс, мы бы могли рассказать вам всё необходимое, но это информация не подлежит распространению. – Евангелина выступила вперёд, окидывая серьёзным взглядом лабораторию. – Единственное, что мы можем вам поведать, так это суть нашего маленького, семейного проекта.       – Я понимаю, ничего страшного. Да и не думаю, что мой интеллект столь выдающийся, чтобы понять специфику этой работы.       – Вы слишком себя принижаете, мой дорогой друг. – Герцог Дюлак становился более открытым с каждым предложением и выводом. Он прошёл вглубь левой части комнаты, Евангелина последовала за ним, как и я, впоследствии.       Там расположилась небольшая, даже миниатюрная комната отдыха. Три дивана, отделанные в глубокий изумрудный бархат с резными спинками из тёмного дерева. Возле так же находились небольшие журнальные столики под стать стилю диванов и окружающих мелких предметов, таких как: книжные полки, керосиновые лампы, растения и ковры. Всё выглядело гармонично, несмотря на бо́льшую часть комнаты. Герцог Йемлих присел на центральный диван, дерзко закинув ногу на ногу и по-собственнически откинув левую руку на резную спинку. Евангелина, приверженца своих отточенных движений, аккуратно устроилась на левом диване, прямо в углу, дабы быть ближе к отцу. И не смотря на выбор, я нашёл очевидным решение занять пустующий диван, и сел я, конечно, прямо посередине. Йемлих не изменял своим манерам, по-хитрому улыбался, но при этом слегка дёрнул рукой и прислуга, что находилась рядом, сразу же бросились выполнять его беззвучное требование.        – Мистер Уотс.       – Да? – Отозвался я на голос герцога.       – Я собираюсь вам рассказать о работе всей моей жизни. Хотя, не только моей. – Загадочно подметил он. Но думаю тайны в этих словах никакой нет, ведь герцог наверняка имеет в виду свою родную дочь.       – Хорошо. Буду очень рад, если вы поделитесь.       – Представьте перед собой простую геометрическую фигуру. А именно, круг. Так вот, в самой верхней точки этой фигуры, которую вы можете вообразить, находится точка. В наших исследованиях и многочисленных теориях, гипотезах и глупых легендах, что скитаются по всему миру, эта точка ознаменует начало любой жизни. Абсолютно любой, мой дорогой друг. Мне остановиться, пока вы осваиваете информацию?       – Нет, что вы. Такое я могу представить. И должен отметить, это походит на что-то из ряда фантастической литературы.       – Все так говорят. Но возможно у нас был первый удачный опыт на человеке.       На человеке? Опыт? Такого я не ожидал. Безусловно, каждое исследование должны испытываться на людях, но я предполагал, что их проект не связан с человеческой жизнью. Не стану лукавить, эти слова меня насторожили. С учётом того, что определённой сути слов герцога мой слух ещё не застиг.       – У вас такое серьёзное лицо, Уотс. Успокойтесь, – видимо мои мысли и настроение всегда просачиваются на лицо, – этот человек не мёртв.       – Мы этого точно не знаем, отец. – Твёрдо, даже с какой-то раздражённостью заметила Евангелина.       – Ты, может и не знаешь, а я, полностью в этом уверен, дочь моя. Тебе бы тоже следовало бы верить.       – Сложно верить в то, чего не видишь своими собственными глазами.       – Тогда почему мы здесь, Ева? Ведь на этом факторе завязана вся наша научная деятельность. Чтобы решать вот такие загадки жизни и смерти. Находится в постоянных поисках того, где же здесь человек, в этом однобоком уравнении. – Наконец был обращён взгляд и на меня. – Прошу прощения, мистер Уотс. У нас часто происходят подобные перепалки. Семейные дрязги, не более.       – Ничего страшного, я понимаю. У меня довольно большая семья.       – Рад, что вы понимаете. Так вот, я продолжу, если ты позволишь, моя дорогая. – Мимолётно брошенный взгляд на мисс Евангелину, улыбка и чувство недосказанности. Вот как это было. – На чём я остановился? Ах да, круг, на вершине которого сидит сама жизнь. Следуя по моим умозаключениям, мы рождаемся именно в этой точке, первый вздох, впервые открытые глаза, плач. Момент рождения любого существа заключён там. И вот, на противовес прекрасному, внизу существует и что-то печальное. Смерть является нижайшей точкой в этом кругу, как и следует мирским законам, прямо напротив жизни. И с чего следует следующая моя теория: в правой половине этого круга течёт, как река, наша с вами жизнь. У всех она разной длины. Кто-то имеет эту часть круга размером в девяносто лет, а кто-то всего два года от славного дня появления на свет.       – Значит, – не подумайте что я перебил герцога, он специально остановился, ожидая вопросов, я не настолько глуп, – сверху ­– жизнь, а снизу – смерть. Что ж, это я могу осознать. Но вот что на счёт длины правой половины…       – Да?       – А если человек умер путём добровольного лишения жизни?       – Значит так и надо. И никак иначе.       – То есть, следуя простым высказываниям, вы говорите о судьбе.       – В какой-то мере, так оно и есть.       – Вы верите в неё? – Вопрос вырвался сам по себе, будто ожидая ото всех, кто находился рядом.       – Да, я верю. Как и Ева. – В подтверждение, молчаливая леди кивнула.       – А в Бога? Ведь судьба идёт от него, разве нет?       – А вот в Бога вера моя не столь крепка. Прошу прощения за размашистость последующих слов, но мы живём в жестоком мире и если таким миром правит Бог, то я не хочу жить в мире, где такое «совершенное существо» жестокое и неправедное. А как считаете вы, Уотс?       Помню, как в тот момент всё перед глазами сжалось до размером наших диванов. Это был серьёзный вопрос, который невозможно осознать за всю свою жизнь. А за мою короткую, так уж точно. Я прожил и вправду недостаточно чтобы знать ответ, но как я понял в дальнейшем, ответа никто не знает. Ведь говорить можно что угодно, но доказать то, чего никогда не наблюдал – тяжко. В тот день, в голову пришла мысль простая и наивная.       – Может вы и правы, а может и нет. Но а я же, никогда не задумывался над этим. У меня нет ответа.       – Вот и хорошо. Этот ответ вам не нужен, он бесполезен. Да и вряд ли существует.       В этот момент в наш маленький уголок зашло две служанки. Одна блондинка, а другая – брюнетка. Брюнетка аккуратно, без отличительных звуков гремящего серебра положила на столик поднос с фарфоровыми кружками с изображёнными на них красными и синими цветами. Блондинка же была менее аккуратна и звук внезапно приземлившегося подноса был отчётливо слышен. Мне даже показалось, что герцог Дюлак неодобрительно взглянул на служанку. На её подносе стояло два фарфоровых блюдца с печеньем и дорогими на вид хлебобулочными десертами. Как только служанки удалились из нашего поля зрения, мы взялись за чашки. Я не знал, что было в кружках своих собеседников, но в моём оказался красный чай, также известный как – каркаде, с приятным привкусом. Я был несметно удивлён, ведь меня можно было назвать достойным любителем этого кисловатого вида чая. У меня появилась мысль: «Откуда они узнали о моём любимом чае? Ведь пьют они явно не его.» Но пришлось быстро отмести эту думу на задворки разума, ведь герцог продолжил свой рассказ. Хотя, я правда предполагал, что смерть — это естественный конец жизни.       – Так, мистер Уотс, что вы думаете о левой стороне круга?       – Простите? О «левой»? Но разве, жизнь не кончается, когда мы умираем. Что же, вы хотите сказать, что есть нечто иное там, за горизонтом этой «точки» в вашем кругу?       – Во-первых, круг не мой, он общий, просто о нём мало кто знает. Во-вторых, конечно же есть жизнь, после смерти.       – Постойте, герцог Йемлих, сейчас вы ступаете по пути навязчивых идей наподобие магии, других сущностей и фантастики. Я не думаю, что смогу понять подобное.       – Сможете, мой друг. В этом я вас уверяю. Это есть в ваших глазах. Ну, знаете как говорят: «Глаза человека – это зеркало его души». Я смог увидеть это сразу, как только увидел. В вас есть что-то занятное и притягательное.       – Что вы. Это далеко не так. Поверьте мне.       – О, я верю. Верю в то, что вы так думаете.       – Отец, могу я продолжить?       – Конечно, Ева, прошу же, убеди своего приятеля.       – Слушайте внимательно, сэр, ведь сейчас я начну объяснение того, от чего многие люди смеются нам в лицо. Просто они не понимают суть вещей. И честно признаюсь, во мне всё ещё сохранилась та частичка природного скептицизма, но верю что у нас может получиться то задуманное столь давно. Вы выслушаете меня? – Я сглотнул слюну, скопившуюся у меня во рту после пары глотков красного напитка, а затем обдумав все «за» и «против», кивнул, на встречу неизведанному. И как всегда, я только сейчас понимаю, настолько же проницателен герцог в своей лучшей форме. Даже как-то пугает. Хотя это было так давно. – Исходя из слов моего отца, наша жизнь определена с самого начала рождения, ведь именно исходя из продолжительности жизни и формируется правая сторона круга. А затем наступает смерть, неважно от чего и сколько плоти осталось от некогда живого. Жестоко, но так и есть. И так, суть нашего проекта состоит в том, чтобы найти способ возвращения. Обратный путь к верхней точке. К жизни. А так как вернуться назад мы не можем, нам остаётся только идти вперёд по кругу, то есть, ступить на левую половину. Между смертью и жизнью. Отец назвал это…       – «Status Limbus». Что в переводе означает, «Состояние Лимбо». – Прервал свою дочь мужчина, сосредоточив свой расфокусированный взгляд на серебряных подносах.        – Да. Вы знаете что такое Лимбо, мистер Уотс?       – Не думаю. Нет. Я же обычный работник в мелкой конторе Парламента. Таких знаний я при себе не имею.       – Вот как. Вам следует читать больше легенд, Уотс. В средневековье, в католическом богословии этот термин означал состояние или место пребывания душ, что ни попали ни в рай, ни в ад. Как промежуточное состояние. – Бросился в меланхоличные объяснения герцог. – Что ж это я. Не берите в голову, мистер Уотс, бывает мой разум уплывает далеко от самого тела. Мои думы очень запутаны.       – Я не имею ничего против, герцог.       – Я рад. – На непроницаемом лице герцога вновь появилась лёгкая улыбка удовлетворённости. – Тогда с вашего позволения, я продолжу. Ты не против, Ева?       – Нет.       – Тогда внимайте, мистер Уотс. Это промежуточное состояние не опасно, но и не так прекрасно, как воображают романисты и другие не лишённые романтической фантазии личности. Лимбо словно сон, или состояние между сном и реальностью, только вот чтобы попасть в него и пройти дальше по левой части, необходимо отказаться от всего, что вас держало когда-то в правой части. Первоначально, от тела, от физической оболочки, ведь пройти в Лимбо можно только будучи уже мёртвым. По-другому никак. Затем вы отказывается от прошлой жизни, что была у тела. То есть прощайте родители, братья с сёстрами, дом, знакомые, и такие внезапно ставшие родными, улицы. Не говоря, конечно, о еде, прекрасно выдержанном алкоголе и о других прелестях жизни. Такова плата, если желаешь преступить через этот порог.       – То есть, по вашим словам, любой может сделать это?       – Сделать что, Уотс? Прошу точнее ставить вопрос, это всё же не простенький проект по озеленению какой-нибудь неблагополучной улицы.       – Прошу прощения. Я отнёсся к этому слишком легкомысленно. Я о том, что любой джентльмен или дама может заставить себя отбросить всё мирское, совершить грех, убив себя и, по вашей теории, перейти в «Status Limbus». Я правильно понял?       – Не совсем. – Тут со своими объяснениями вторглась мисс Евангелина. – Даже если они смогут отбросить свою жизнь и умереть, то вряд ли у них выйдет перейти на левую сторону. Это звучит слишком легко, разве нет?       – Ну, может быть. Однако «добровольная смерть» звучит далеко не так легко. – Невольно, в неком возмущённом состоянии возразил я.       – Вау. – Неожиданно вслух, не скрывая своего удивления, произносит герцог Йемлих. – Да у вас есть характер, мистер Уотс. Приятная неожиданность. И да, моя дочь выразилась не так, как следует подносить информацию непосвящённым людям. Чтобы пройтись по левой половине круга, необходимо также пройти некий обряд посвящения, очистка тела, эксперимент repetitiones* (повторения). Понимаю, звучит слишком сложно и антинаучно, но спешу облегчить для вас данный поток информации. По сути, у нас есть три добровольца, которые проходят этот эксперимент вместе с нами. Мы следим за их жизнью, даём необходимые препараты и присматриваем за общим состоянием. Как тела в общем, так и за нервной системой, мозг и возможные отклонения в поведении так же прослеживаются.       – То есть в целом, следуя за вашими мыслями, – я нервно поёрзал на диванчике, уставившись в узоры вырисованные на подносе, – если ваши опыты успешны и человек совершит грех, то произойдёт… Что именно произойдёт, герцог Фон Йемлих?       – Новая жизнь, конечно же.       В этот раз, глаза герцога выражали что-то необычайное, невообразимое для моего простенького разума. Глаза его горели холодным и диким огнём, словно в голове вспыхнули разные мысли, подобные на те, которые присуще авантюристам, исследователям и учёным. Герцог глядел вперёд, в витражное окно, не обращая ни малейшего внимания на посторонние звуки, людей и запахи. На этот раз без каких-либо учтивостей или уважения, и в полном недоумении, я растерянно переложил встревоженный взгляд на мисс Евангелину. Видит мир, не мог я поверить словам герцога, так же, как и не мог поверить своим ушам. Мисс Евангелина же выглядела как всегда прекрасно, будто в душе была только тишь, да благодать. Она не беспокоилась из-за слов своего родного отца, да и не возражала ему.       «Неужели для них такие разговоры привычны? Как обычная светская беседа при обеденном приёме?»       Таковы были мои мысли в то мгновение. Я не мог поверить, что такие знатные люди пытаются найти путь к реинкарнации. Точнее, тогда я даже и не подозревал, что мысли членов общества «Круг» столь дальновидны и опасны для людских желаний и перво-наперво – жадности. Впрочем, я был таким же.       – Я-я…не понимаю, герцог. – Голос, абсолютно неудивительно дрожал, поддавшись могучей энергии герцога.       – А что тут не ясного, мистер Уотс? – Герцог лениво, с вялой ухмылкой поставил чашку на поднос, не выпив даже половины тёмно-коричневой жидкости. – Мы с дочерью ищем путь. Дверь в левую сторону, для того чтобы пройти по ней в верхнюю точку «Круга Жизни», а затем положить новое начало.       – Мисс Евангелина, неужели, это то, чего вы желаете? – С некой мольбой в глазах поинтересовался я у женщины, которая в миг показала себя холодной и расчётливой.       – А разве этого не желает каждый человек? Это как вечная жизнь. Если наши опыты увенчаются успехом, то представьте как это изменит мир?       – Но как вы узнаете, что ваш «опыт» увенчался успехом? Ибо же, я что-то не так понял. Сперва ведь необходимо познать смерть, разве нет?       – Пройдёмте, сэр Уотс. – Встав с диванчика и поправив костюм, герцог поспешил в основную часть комнаты. Я поспешил за ним, а Евангелина же умеренно допила свой чай и только потом поднялась в след за нами.       И вновь я стоял здесь, посреди комнаты наполненной вещами, приборами и людьми, которых совершенно не осознавал и не пытался этого сделать. Закрылся от них всех, от лаборатории в неком подобии панической атаки. Шаги герцога привели меня прямо в центр, мужчина обошёл меня и встал с правой стороны, чуть за спиной, а Евангелина наблюдала со стороны, как истинный исследователь и наблюдатель. Звуки спешных шагов и разговоров работников смешивались с раздражающими звуками неизвестных мне устройств. Всё это так мешало мне ясно думать, затуманивая остатки свежего разума и логики.       – Просто представьте, мистер Уотс, предайтесь своему безудержному воображению. – Как певчая птичка или дьяволёнок на плече, герцог Дюлак заговорил у меня над ухом. – Вы живёте, смеётесь, злитесь и влюбляетесь. Обычная жизнь каждого человека, а потом внезапно приходит она – смерть. Смерть, она ведь не безжалостный монстр, лишь то, что придёт к любому из нас. К худшим и к лучшим. Самого ужасного человека ждёт смерть, но также и самых хороших людей ждёт смерть. И никто не знает, когда она придёт, переступит порог. И разве вам не жаль их?       Герцог Йемлих обошёл меня, и встал прямо передо мной, блуждая глазами по моему непроницаемому лицу. Мужчина положил мне на плечи свои руки, словно в воображаемые тиски. Клетка и ничто иное, тиски зажавшие сердце и разум. И даже так, я хочу дослушать его. Меня впервые что-то настолько заинтересовало. Любопытство, детское и шаловливое. Дьявольский азарт, который наказал многих в своём удовольствии.       – Вот если наши опыты увенчаются успехом, то люди, которые погибнут в этой жизнь, продолжат свою жизнь в другом теле, в другом окружении, но с теми же воспоминаниями и желаниями. Они начнут развиваться иначе, чем могли бы позволить себе мы. Это второй шанс.       – Не могу не отрицать ваши слова, отец. – Неожиданно подошла Евангелина и руки герцога спали с моих плеч. – Однако, мистер Уотс, вы должны осознавать, что ваши вопросы и остережения не беспочвенные. Вы правы, даже если опыт и пройдёт успешно, мы об этом не узнаем, у нас на руках будет лишь бездыханное тело. И при варианте оплошности с нашей стороны, то есть если человек умер просто так, то мы также не будем понимать всю тяжесть наших действий.       – Ева, опять ты за своё. – Герцог тяжело вздохнул, взялся за переносицу и нервно потерев её, снова обратил свой взгляд на меня. – Моя дочь слишком много думает. Всё-таки, наша деятельность не только научная, но и в коей мере волшебная, мы опираемся на легенды и вымыслы из древних фолиантов о жизни и смерти. Всё относительно, однако, прошу заметить, ни один человек не умирает просто так, всегда есть какой-то смысл, понятые лишь для этого человека. Так что, мистер Уотс? Посетили ли вас особенные мысли?       Это была "точка невозврата" моей жизни. С этого дня пойдут неважные события полные лишь ожидания и смятения. Именно с этой точки начнётся отсчёт в год моей жизни до самой смерти. Не спорю, тогда бы я мог отказаться, отречься от тех бредней, что мне наговорил мистер Дюлак, но будем честны, я сам поддался этому предвкушению успеха. Хотел испробовать всё на себе. Евангелина тогда пыталась меня отговорить, не вышло. Однако я ценю её попытки по сей день. В последствии, она стала мне близким человеком, не как человек сердца, нет, совсем нет. Думаю, к чувствам, что мы испытывали друг другу, ближе всего те отношения, что образуются между братом и сестрой, прошедшие вместе многое.       – Я не понимаю, какие мысли вы от меня ожидаете? Чего вы хотите от меня? – Я смотрел в глаза герцога, а затем в глаза Евангелины. Теперь плевать я хотел на этикет, я жаждал узнать всё.       – Мистер Уотс, далее мои слова будут официальными, поэтому прошу подумать, прежде, чем давать ответ. – Я кротко кивнул. – Моё имя и титул таковы, герцог Дюлак Фон Йемлих. Мои владения огромны и знания обширны, поэтому на данный момент, являясь высшим руководителем научно-исследовательского общества под названием «Круг» я приглашаю вас, сэр Генри Бартоломью Уотс, сын графа Бартоломью Витигоста Уотса III, вступит в общество «Круг» как главного испытуемого проекта «Повтор».       Мой ответ был очевиден. Тогда я поразмыслил недолго и ответ сам вырвался с моих уст, будто только и ждал этого момента. Далее жизнь шла таким чередом. Я уволился из Парламента, сменил свой образ жизни, как и говорили учёные из общества. Стал просыпаться ровно в шесть утра, а засыпать ровно в девять вечера. Рацион сменился на умеренно потребление мяса, хлеба, сахара, а также специализированных трав, которые предоставляли учёные общества. Также, в процессе, остаток моей жизни заполнился поддержанием своего тела в идеальном порядке. Бег, силовые отжимания и даже боевые искусства. Их я тренировал с мастерами, которых приглашал Дюлак. Сам герцог регулярно посещал мои тренировки для заметок и данных. Изредка, может ару раз в месяц, герцог с Евангелиной уделяли очень серьёзную и рьяную потребность в улучшении мои мыслительных свойств. Они давали задания. По типу: прочитать пять книг в месяц, обыграть мастеров в шахматы, даже арифметические задачки подсунули. Они были одержимы идеей моего «повтора жизни», как они это называли. Впрочем, я не исключение. Конечно, вся моя семья задалась вопросом о моём резком изменении в деятельности. Как человек, как личность я оставался всё тем же Генри, ничего такого, но вот остальное менялось очень стремительно. Ответа у меня для них не было, ведь мысль о смерти всегда была со мной.       Прошло полгода со дня моего согласия и я стал подмечать мелкие детали. Зрение улучшилось, даже обаяние, чувство равновесия и память. Всё стало лучше. В процессе всех опытов и изучения моего тела и ментального состояния я сам стал вести дневник, записывал всё, что считал нужным. И за полгода, я исписал своими мыслями целый гримуар. Столько вертелось в голове. Но это и не было чем-то удивительным. Ни разу за то время, я не думал уйти, ведь все те люди, который вертелись вокруг меня, спрашивая о самочувствии и узнавая новые детали стали мне второй семьёй. Мы стали обращаться друг к другу по именам, как старые знакомые. Я проводил время с Евангелиной за философскими разговорами и беседами о моём прошлом, о её интересах и думах. А герцог Дюлак стал мне как хороший друг, в своём роде наставник, но всё же этот старик как был хитрецом, так и остался диким лисом.       Хотя, это уже неважно. Приближался мой тридцать четвёртый день рождения. Вот уже через два месяца я повзрослею на год, а это означало, что прошёл уже год с моего членства в «Круге». Внутри нашего общества я считался третьим по влиянию человеком. Это мне льстило и немного расстраивало одновременно, ведь я знаю, что в итоге придётся умереть. Тем не менее, в тот день герцог ошарашил меня новостью, далеко не утешительной. Точно, да, я сидел тогда в оранжерее герцога, был вечер и снег валил с небес огромными хлопьями. Незадолго до внезапного пришествия Дюлака с огромной книгой в руках, ко мне присоединилась Евангелина.       – Прошу прощения за столь неподобающий вид, – и вправду, в тот день он выглядел совершенно не собранным, одежда мятая, очки в разводах, руки в чернилах, а о волосах и вовсе молчу, – но это невероятная новость. Открытие!       – Что-то не так, отец? Опять удивительное откровения? – Со стороны родной дочери раздался смешок в отрытую в лицо отца, а я лишь сдержанно хмыкнул в чашку.       – Я рад, что забавляю тебя, Ева, но я и вправду открыл что-то чудесное для нас.       Так происходило чаще чем можно представить. Иногда герцог закрывался в своём кабинете, что находился в их особняке и бывало он проводил там недели, а потом как сумасшедший учёный врывался с новыми идеями для испытания моего тела и духа. Чаще всего его ожидания не оправдывались и он с грохотом покидал лабораторию после месячных отчётов без изменения результатов. Поэтому даже то его заявление не вызвало в нас эмоций. А потом, он поделился находкой.       Страх смерти заполнил меня, мысли остановились, а сердце бешено заколотилось. Дыхание сбилось, будто и вовсе перестало осуществляться. Вот такими были его очередные новости. Для Генри из девятнадцатого века, что всё это время готовился к смерти, пришёл тот самый момент решения. Настиг он меня не как дикий зверь, а как нечто, что должно произойти, но всё равно страшило.       – Отец! – Евангелина потрясённо вскочила с места. Её волосы рекой расположились на плечах, а серые глаза с досадой и злостью глядели на отца, который успел выпрямиться и посмотреть с вызовом на свою дочь. – Мы мирились с твоими ненаучными идеями весь год и как ты помнишь, они не вызывали никакого эффекта. А теперь ты приходишь и молвишь о том, что Генри необходимо умереть в свой же день рождения?       – Сначала, я попрошу тебя, Евангелина, успокоиться.       – Я спокойна, отец, просто не могу понять тебя. У нас есть план, чёткий и он действует в данный момент. У нас же был срок в пять лет. Генри должен был проходить испытания на протяжении пяти лет и только тогда бы…       – Он бы всё равно умер. Такова его роль во всём этом. – На этот раз взгляд голубоватых, но уставших глаз упал на меня. – Мистер Уотс…Генри, я нашёл миф, историю в этом древнем фолианте о том, что неизвестные боги без имён и славы изобрели некий ритуал. Перевод неточен, но суть в том, что они буквально создавали новых себя через боль и страдания, которые соизмеримы с человеческой болью, которую испытывают лишь те, кто потерял кого-то любимого, значимого. А больше всего силы им предоставлял особый день, тот, в который они были рождены. Они подготавливались и перерождались именно в день своего первого рождения.       – То есть, мистер Йемлих, вы хотите, чтобы я умер первого марта?       – Так и есть. Это именно то, чего я желаю от тебя.       Как бы Ева не старалась отговорить меня, я не слушал. Моё сердце, мои мысли, само существование уже было наполнено суждениями и планами герцога. Полностью поглощённый. Что ж, думаю, я просто был повержен им, этим человеком. Спустя всего пару дней раздумий, я согласился на свою смерть. Но мои главным условие стало время, всего пару недель и достаточно. Достаточно для проведения времени с семьёй и друзьями. За этот год я не отдалился от них, но и не сблизился достаточно. Поэтому почувствовав вину за свою скорую гибель, я пожелал у Йемлиха времени, дабы провести его с близкими мне по крови людьми. И так, две недели я провёл в обществе моей семьи, даже племянников порадовал всеми игрушками, помог отцу с бизнесом, а маму заверил в том, что я всегда буду любить её, как сын может любить мать.       Время шло и мой двухнедельный отпуск заканчивался. Я не чувствовал ничего в день расставания. Я не жалел из-за своего решения, я хотел перерождения столько же, сколько и прекращения этой жизни. И вот, настал месяц чётких приготовлений и ещё одного важного решения с моей стороны.       – Ты выбрал, Генри? – Спросила Ева с красными, от бессонных ночей, глазами.       – Да, – я посмотрел на неё с самой умиротворённой улыбкой в мире, – хочу совершить прыжок веры.       Так выбор пал на прыжок с высоты. Я хотел хотя бы в той жизни попробовать чувство свободного полёта. Даже без полной уверенности, что в итоге я переступлю порог и ступлю на левую часть, желание было невыносимым. Вспоминаю сейчас момент падения и понимаю, что не ошибся в выборе, это было прекрасно. Точно. И вот я ступаю по весенней земле. Шесть утра, первое марта тысяча восемьсот сорок девятого года и я стою на краю высокого уступа. Шаг и все сомнения, страхи, желание вернуться домой, накрыли с головой. Ком в горле мешал дышать, а глаза наполнились слезами. Мне было горького в моменте, хотелось забыться как в кошмаре, но то был не сон. Затем резкая, совсем мимолётная боль и тишина, мрак и место, где нет ни страха, ни боли, ни чувств. В тот день я умер, а нашли меня только через два дня, когда мимоходом проходили неизвестные путешественники.       – Ты чего так вздыхаешь? – Женский голос вывел меня из раздумий и я открыл карие глаза.       Две тысячи пятнадцатый год. Нью-Йорк, Квинс, кладбище Калвари и похороны женщины по имени Амелия Торн.       Моё имя Генри, сейчас моя внешность сильно отличается от того, что было когда-то давно. Сейчас у меня загорелая кожа, тёмные локоны, которые я завязываю на затылке, губы пухлые, а нос вздёрнут к небу. Сейчас я стою на небольшом холмике, под одиноким, раскинутым деревом и наблюдаю со стороны, как вокруг гроба собралось столпотворение и священник, зачитывающий молитву. На мне был одет далеко не дорогой костюм, а белая футболка, что чётко очерчивала подтянутое тело подростка семнадцати лет. Чёрные джинсы с потёртостями, кроссовки и всякая серебряная бижутерия, по типу колец, браслетов и подвесок. Да, во мне изменилось всё, кроме одной части, как когда-то сказал один герцог: «Глаза ­– это зеркало души.» Я поменял тело, но не душу, поэтому мои глаза остались всё теми же с их янтарным оттенком.       – Как ты меня нашла? – Без взгляда на нарушительницу своего покоя, я продолжал стоять и смотреть уперевшись спиной об дерево.       – Легко и просто. Ты же знаешь, как это работает. Он всегда найдёт своего «первого». Генри Бартоломью Уотс.       Полное имя вызвало раздражающее желание вновь глянуть на неё. Другой голос, внешность, но та же манера и полные ртути глаза. Сбоку от меня стояла девушка. Молодая, вроде бы ей сейчас двадцать четыре, если память не подводит. Короткие светлые волосы, румяная кожа и куча веснушек по всему телу. На верхнем ряду зубов брекеты, нос с горбинкой и тату нот идущих с шеи и куда-то под кожаную куртку. За её спиной, как и всегда висит увесистая вещь в чёрном чехле, что сильно напоминало акустическую гитару. А ноги укрывала длинная и лёгкая белая юбка. Будто только сбежала из класса балета.       – Привет, Ева. – Девушка добросердечно улыбнулась и глянула на толпу, собравшуюся на кладбище.       – Кто она?       – Амелия Торн. – Быстро слетело с моих уст, как заученная фраза.       – Ещё одна твоя родственница? Может пора прекратить ходить на похороны своих близких?       – Я пропустил похороны своих родителей из-за долгого "повтора". Больше не позволю. Да и близкими нас трудно назвать. Она даже не знала меня, не знала Генри Джексона из старшей школы. – Я вновь сместил взгляд на Еву. – Как в университете?       – Хорошо, даже отлично вообще-то.       – Да? – Напоследок глянув на похороны, я спустился с холма и мы побрели к выходу с территории кладбища. – Почему так?       – Не знаю. Спустя столько времени я занимаюсь тем, чем хочу. Музыка и танцы – это так весело. Просто невероятно, если честно!       – Ты изменилась с нашей первой встречи.       – Ты тоже. Кстати, ещё я познакомилась с одним парнем, он очень милый и интересный.       – И кто он? Студент с другого факультета или вы одногруппники?       – Ну… Вообще-то он старше меня. Лет на десять. – С заминкой проговорила Евангелина.       – Ева…  – Протянул я.       – Ну а что ты хотел, внутри мне уже больше века, не встречаться же мне с двадцатилетними парнями.       – У тебя будут проблемы.       – Да? И кто мне их доставит? Отец? Да брось, меня он уже отпустил на волю, а вот к тебе прилип, как банный лист.       – Ты же знаешь, я не вернусь. Не сейчас.       – Папа сделала ошибку, знаю. Но прошло уже почти пятьдесят лет. Хватит вспоминать прошлое.       – Но это прошлое вся наша жизнь!       Ярость и гнев всегда были рядом, сожаление и боль сдавливали внутренности, и иногда, оно вырывалось. Впервые, я встретил герцога Йемлиха после смерти в первый раз во Франции, тогда шёл тысяча девятьсот сорок первый год. Год как Франция сдалась перед натиском фашистов при наступлении. И как назло, с первым перерождением мне не повезло, ведь родился я в еврейской семье, а как говорит история, фюрер не любил евреев. В один день, когда мы с группой несогласных с режимом Гитлера вышли в ночь на протесты и битву, меня поймали. Спустя дни я познал жестокость учёных-фашистов, лишь крики и боль слышались в первую неделю заключения. Чистый ужас. В день, когда меня должны были прооперировать на живую я увидел его, человека, одного из главных генералов, который просто смотрел на меня. Однако, чем больше я всматривался в его глаза, тем сильнее нарастало чувство дежавю. И вот, наконец, когда фашисты закончили со мной, как только свет стал покидать мои глаза, собравшись с последними я обмакнул пальцы в свою собственную кровь и очертил на хирургическом столе кровавый круг и напоследок взглянув в его глаза, закрыл свои. И только родившись в новой жизни я смог встретиться с ним и Евангелиной. Я ушёл из «Круга», Ева не останавливала меня, а Йемлих не хотел расставаться, ведь я первый, кто смог ступить на вечный круг жизни и смерти. Беспрерывное перерождение. Я решил, что раз Дюлак решил встать на сторону фашистов, то не следует идти более за таким человеком.       Размышляя в новой жизни о его поступке, я осознавал всю безумность его решений, суждений и веры в своё собственное господство. Он не Бог, а человек, совершивший невозможный шаг для простого смертного. Дюлак, человек заглянувший в саму систему Вселенной и разгадавший все загадки человечества, стал одержим. Никто и никогда не должен был иметь доступ к подобной мощи.        – Дюлак совершил такое что… Я не могу вернуться в его общество.       – Я понимаю тебя, и пришла сюда не заставлять тебя, Генри. Ваши разногласия, лишь ваше собственное дело.       – И всё же, где он сейчас?       – Где-то в Вашингтоне, беседует с мэром и вице-президентом Британии, которые прибыли по политическим соображениям. Я толком не слушала его.       – Опять захватывает власть. У него под ногами и так несколько государств.       – Не под ним, а под «Кругом».       – Ну да, точно. – Вздохнув, я решил что хватит о «Круге» и герцоге. – Кстати, хочешь расскажу, как я сдал тест по викторианскому Лондону в школе?       Дальше уже рассказывать нет смысла. Моя история вечна, пока существует сама жизнь. Да и не только моя. Члены общества «Круг» насчитывают в себе на данный момент около двух сотен тысяч сотрудников по всему миру, а если говорить о более просвещённых, например, о таких как я или Ева, то их немного, но достаточно, чтобы поглотить мир. И все они идут с верой и правдой за ним, за герцогом. Но а я-то что, пока не совсем не обезумел, я молчу и живу свою жизнь. Многочисленные жизни. И знаете что, возможно, даже сейчас, гуляя где-то по улице, бродя по парку вы встречаетесь взглядами с незнакомцами, просто потому что случайность, не более. Однако хотя бы раз задумайтесь, возможно, за этими глазами стоит несколько жизней, истории и смерти. И скорее всего, все они часть общества, что обвил весь мир, как сдерживающий круг.