Часть 1

      Кви-Ма забрал их голоса сразу же, как закрылись ворота; фиолетово-красный огонь просочился сквозь факелы на стенах императорского дворца, слизал вместе с глотком звук отчаяния и оставил в полной тишине догорать. Одну синим цветом, вторую чёрным.       Одну — с грустью и, тем не менее, полным пониманием, почему — сама всегда хотела вырваться в люди, как брат, и винить его за выбор лучшей жизни не получалось. Сама поступила бы так же, скорее всего. Она последние секунды жизни продолжала его любить, словно домашнее животное — бессердечного хозяина. Просто потому что по-другому не получалось.       Вторую — с ненавистью, ощущением несправедливости, неблагодарности — собственный сын, который столько лет клятвенно обещал оставаться подле них, всегда заботиться, всегда защищать, теперь отпустил их, будто груз, тянущий ко дну океана. Перед смертью она думала: не усмотрела, не так воспитала, слишком сильно полагалась на исчезнувшую человечность.       Солнце не успело сесть, а мать и сестра Джину исчезли с лица земли. От них остался только голос, закупоренный в склянке коллекции Кви-Ма. Он хранил их. Ждал, когда душа его жертвы потухнет во мраке порока. Ждал, всесильный, забыв, что человеческая душа — самая живучая сущность во всех мирах.       Они проснулись в пелене тёмной, непроницаемой, ледяной, ибо тепло здесь давалось лишь за выслугу лет. Одна не растеряв величия своей души, вторая — сжавшись до никчёмности своего гнева. Одной стали открыты все дороги благодаря бесконечной, патологической для мира демонов любви; взор второй был затуманен, не смотря на три пары глаз, которые вращались в попытке уловить движение. Одна поднялась на конечности, склонилась к чернильному пятну и схватила его зубами. Вторая почувствовала, как кривые клыки мягко тянут её за перья и усаживают на спину. Воздух застыл, и двинуть его не могли даже могучие тела адских существ.       Здесь солнцем был далёкий огонь, от которого бежали все обращённые в демонов, животных, скалы, туман. Всё отклонялось прочь от повелителя преисподней, всё жалось друг к другу в попытке вспомнить. Себя, жизнь на земле, виновников своей участи. Кто-то воссоздавал жизнь, полную богатства, — теперь понимал, что богатства, — перед кем-то возникало лицо неверных друзей и возлюбленных. Каждая душа, отданная Кви-Ма, но не порабощённая, слепо выла, оплакивая утерянное; каждая душа хранила свой свет глубоко внутри, шептала ему ласковые слова, уговаривала потерпеть: свобода была близка. Тот, кто мог видеть, знал: близка, как мираж.       Им слышался голос. Мелодичный, радостный, выделяющий из толпы диалектом. Затем — печальный, просящий прощения. После — страшащийся. Чего? За кого? Сказать они не могли. Одна улавливала его, и, казалось, различала за туманной стеной. Шла на знакомый звук, огибая застывшую жизнь. Вторая топорщила перья и желала добраться до этого голоса, выдрать вместе со связками и проклясть в очередной раз. Из горла вырывалось лишь дырявое бульканье.       Воспоминания вели их сотню лет. И вот перед ними он: всё так же высок и строен, всё та же звучная бипа в руках, всё тот же мелодичный голос. Только глаза потеряли блеск. Потусторонний огонь сделал его неживым. Отнял стремление создавать. Отнял способность трогать сердца. Песня не держалась в памяти, не вызывала эмоции. Его талант угас, словно фейерверк, вместо того, чтобы гореть звездой вечернего небосклона. Одна ещё сильнее опечалилась. Вторая — возненавидела. Если бы могла, подлетела бы ближе и выклевала глаза. И хорошо, что видела его только первая. Она прибилась к нему, стала ходить по пятам. Спала рядом. Пыталась утешить. Получалось лишь издавать утробное фырчание.       Он был рад и тому.       Джину слышал голоса — далёкие, обвиняющие, непонимающие. Каждый раз, как брал в руки инструмент, оказывался в моменте заключения сделки, слушал убаюкивающие обещания и кивал. А после голоса матери и сестры взывали к нему из геенны огненной, что в желудке Кви-Ма, и спрашивали: «почему ты оставил нас?»       Одной хотелось сказать: «мы подобного не говорили. Мы не успели попрощаться с тобой».       Вторая желала воскликнуть: «и поделом! Ты, должно быть, услышал наши мысли!»       Никто из них не мог достучаться. Никто не мог донести, что это не их голоса, что они были украдены и влиты ему в уши изменёнными. А Джину слушал терзающий остатки души вопрос раз за разом. Терял память о семье, о счастливых, пусть и бедных, днях, об обещании музыкой изменить мир к лучшему. С ним оставались лишь боль и глухой комок злости на самого себя, и новая музыка крошилась на кончиках пальцев, оседала на землю. Пелена поглощала её без остатка, оставляя лишь стоны таких же потерянных, как и он.       От одиночества получилось лишь ненадолго отвлечь. Мягкая шерсть под рукой, скребущие коготки в волосах — призыв не терять надежду и напоминание о том, что ад каждый себе создаёт сам. Слепец на время стал видеть кожей. Стал ощущать покалывающее тепло и приятное онемение разума. Сквозь громкие обвинения пробивались клёкот и мурчащее тарахтение. Иногда даже затмевающие последнее воспоминание о родных.       Но ненадолго.       Недостаточно.       Небо блеснуло золотым, даль — фиолетово-красным. Втроём они отправились в путь, как до трагедии: Джину с идеей о том, как выжить, первая с необдуманной поддержкой и предвкушением, вторая с ропотом и недобровольным согласием. И, главное, застрявшими между связок словами, по одной букве выбирающимися наружу.       «Конечно, куда ты без нас».       «На улице жил двадцать шесть лет, а во дворце лишь два месяца, как думаешь, почему?»       «В жизни тебя больше одного не оставим».       Он хочет забыть — пусть, ему же лучше, если поддельные голоса прекратят терзать душу. Джину думает, что той нет. Джину думает, будто голоса вправду принадлежат им. Первая старается не давать ему думать слишком много. Вторая разочарованно вздыхает.       «Ты умнее».       «Ты должен понять».       «Ты снова горишь музыкой, это ли не успех?»       Он встречает девушку — слишком понимающую, слишком похожую, родившуюся… нет, пожалуй, Джину родился не в той эпохе. Она — в самой нужной. Без тех возможностей, что есть у женщин в её время, столь яркой она бы не выросла. Столь яркой, что голубой цвет покрова начинает тянуть умирающую душу наружу. К такой же запутавшейся. К сути жизни.       Одна толкает его под руку и скалится шире обычного. Вторая качает из стороны в сторону головой, но молчит. Джину обязан послушать охотницу. Исполнить пронзающую время музыку вместе. Разобрать среди фальшивок настоящие голоса благодаря этой девушке, собравшей из осколков душу обратно.       «Мы не виним».       «Мы понимаем».       «Мы простили».       «Мы не переставали любить».