Смиренный, как агнец

Экраны мигают. На них в мгновение ока сменяется картинка. Никто не показывает мёртвое тело — на него неинтересно смотреть — всем интересен победитель. «Чуя Накахара из Дистрикта 2 выигрывает 91-е Голодные игры, поздравляем», — объявил голос по всем экранам страны. На рыжих волосах почти не было крови. Будь люди поэтичнее, они бы назвали его солнцем. Он был бы прекрасной заменой звезде. Однако у людей в Капитолии нет таких способностей. Они синхронно ахают, одинаково широко улыбаются, смеются в одни и те же моменты. Но даже среди этой безнадёжной массы находятся столь необходимые этому миру пятна. Одни называют их грязными, другие — яркими. Тут уж каждому решать самому. Темные глаза бегают по экранам. Дазай без труда пролетает от одного к другому, будто надеясь, что это всё большая ошибка. Одна огромная ошибка. Но система работает исправно – Чуя Накахара выиграл 91-е игры. Осознание оставляет липкий слой, на который слетаются надежды. Но тут же сгорают. Удар, удар, удар. Экран гаснет, но почти сразу появляется новый. Накахара тяжело дышит, оглядывается, будто не может поверить, что всё закончилось. Но потом, в победном жесте, поднимает руку. Даже в этой грязной и порванной одежде молодой юноша выглядит хорошо. Будто он родился для этой победы. Он не видел зрителей, не видел президента, не видел никого, кроме человеческих тел вокруг. Однако интуитивно ощущал всё это внимание, и с первого взгляда казалось, что он наслаждался им. Чуя Накахара определенно тот, кто нужен Капитолию. А потом победителя увели, камеры погасли. Но всем известно, что это ненадолго. Дазай хочет выдохнуть – но дыхание застревает в горле. Внутри рвётся наружу что-то чёрное, ядовитое: крик, удар, убийство. Себя. Накахару. Весь Капитолий. Он сжимает кулаки, стискивает зубы. Абсурд. Он никогда не терял контроль. Сегодня – впервые. Люди в центре управления работают не переставая. Он ловит на себе взгляды и уходит. Иначе он убьет их. Всех. В висках стучит – ритмично, громко, как молот по наковальне. Он не замечает, как губа сама прикушена до крови. Агрессия боль не затмевает, даже если хочется. Она бурлит на поверхности, сводит мышцы, заставляет дёргаться. А внутри огромная дыра. Почти бездонная яма, которая наполнилась до краёв невыплаканными слезами. Но глаза-предатели не плачут. И Дазай идет дальше по коридору – его без проблем пропускают везде – идёт нервно. Миротворцы, как механические псы, стоят неподвижно, и иногда Дазай забывает о том, что это тоже люди, а не статуи. Шаг. Шаг. Шаг. Скрип двери, если это вообще можно назвать скрипом. Дазай внутри. Тут панорамные окна, и блёклый город. В центре, ожидаемо, заместитель президента, фактически самый верный пёс, врач и просто друг. Визит гостя его не удивляет, он не поднимает даже взгляда. Шаги узнаёт, поэтому не напрягается. А вот Дазаю хочется подставить к голове наставника пистолет, но это еще абсурднее, чем желать уничтожить Капитолий. В отличие от президента, Мори никогда не утруждает себя попытками угадать мысли собеседника, хотя определённо может. А возможно, ему и не надо пытаться делать то, что он делает автоматически. Разговор выходит бурным, эмоциональным. Мори снисходительно вздыхает, будто ничего другого от подростка и не ожидал. Дазай кипит, кричит, срывается. Несколько раз ударяет по столу, да так, что бумаги падают на пол. Слова, слова, слова и ни одного ответа. Потому что Мори знает, что подростку они сейчас не нужны. Знает, что боль от утраты так просто не заглушить. Поэтому позволяет. «Скоро церемония», – говорит Мори, смотря на часы. Дазай смотрит на спокойное лицо наставника, и ему хочется его исцарапать, вырвать эти, казалось, ненастоящие глаза. Сейчас перед ним скорее стоит миротворец, нежели Мори Огай. Хотя многие бы не поняли разницы. И он не хочет понимать, но понимает. Дазай фыркает и уходит. Будь тут обычные двери, он бы определённо ими хлопнул из-за всех сил. Но тут механические. Автоматические. Как и вся эта система, настроена до идеальной автономии. А шестеренки крутятся, крутятся, крутятся. Безликие миротворцы стоят и там, и здесь. Сопровождают каждого. Ни Дазая, ни Мори, ни кого-либо ещё из Капитолия они не напрягают, они стали частью их жизни, пусть и незаметной. А вот Чуя напрягается. Оглядывается, но получает лишь толчок в спину, чтобы шёл ровно. Вроде он победитель, вроде теперь всё должно стать лучше, но хранители закона безжалостные. Его помыли, нарядили, даже речь подготовили. Теперь он не похож на обычного трибьюта, жертвенного агнца. Теперь он победитель. Выживший. Его ведут по какому-то коридору. Он морщится, когда появляется окно со светом. Казалось бы, солнце должно дарить тепло. Белые стены поглощают его, переваривают и выбрасывают бесцветными частицами. Тут всё едино. Это дарит ощущение клетки, тюрьмы. Он не понимает, как люди в белых костюмах находятся тут постоянно, как многочисленные рабочие бегают туда-сюда. Они ведь даже не останавливаются, просто бегут по своим делам. А его тошнит. Он почти чувствует, как витамин D покидает его тело. Однако миротворцы не дают остановиться. У них график. На секунду он находит своё отражение. Ни грязи, ни крови, ничего. Макияж выровнял бледную кожу до однотонности. Но он не выглядит живым. Совсем нет. Слишком белый, белее, чем есть на самом деле. Красные тени под глазами и такая же помада – нелепый акцент на этом белоснежном холсте. Хотелось стереть, но нельзя. Волосы завязаны в пучок, какие-то пряди переплетены в жгуты, и всё это держится на тонкой ленте. Но рыжие кудряшки, бойкие, как и сам Чуя, всё равно вылазят, путаются с непонятными украшениями. Эти украшения не только на волосах – они повсюду. На чёрном укороченном топе с горлом. На голубой не то кофте, не то накидке. Рукава этой вещицы кажутся Чуе слишком широкие. Многослойный верх контрастирует с оголенным животом. Штаны, пусть и с высокой талией, не сильно спасают его от этих ощущений. В них не жарко, вероятно, потому что они на восточный лад. Но он не уверен, не слишком разбирается. В голове пытается убедить, что пусть лучше будет широкий фасон, чем облегающий. И всё это небесно-голубое, разбавленный белыми непонятными узорами. Даже воздух, кажется, пропитан этим оттенком. Он моргает, но цвет не исчезает – только въедается в сетчатку, как пятно от вспышки. Его толкают снова, задевая руку, чтобы он не останавливался. На руке у него татуировка, уходящая от предплечья на левую грудь и живот. Видно её только в части живота, от чего такой размер кажется нелепым, как и всё остальное. Он даже не помнит, что она значит. Они то поднимаются, то спускаются. Ходят по каким-то лабиринтам, но в конце концов его доводят до нужного места. Чуя слышит голоса зрителей. Все они смешиваются в однотонный гул. Ему не хочется смотреть на эти разукрашенные лица. От этих мыслей он на секунду замирает перед входом на карету. Даже она голубая. Только сейчас Накахара замечает, что она в виде лодки. Логичный вопрос крутится в голове. Когда всё было готово, карета-лодка тронулась. Резкий свет. Камеры и гул. Раздражающий, скрипящий гул от разноцветных разводов. Каждый, кто видел общество Капитолия, сказал бы, что они абсурдны. Вопреки всем внутренним ощущениям, Чуя Накахара улыбается, победно сжимает руку в кулак поднимая, смотрит в камеры. Потом переводит взгляд на толпу. Проходится по каждому глазами, из всей этой разноцветной неразберихи находит что-то темное. Дазай сидит почти скучающе. Он не одет во что-то яркое, нелепое и раздражающее. Удивительно, как черный, что, по его мнению, должен быть классикой, выделяется на фоне этого порядочного беспорядка. Иначе по-другому это не назвать. У него по привычки и по лени растрёпаны волосы, помята рубашка, а на коже видны все неровности, но даже так он, по его мнению, выглядит порядочнее, чем эти прилизанные волосы мужчин и женщин. Юноша слегка наклоняет голову, когда встречается с глазами Накахары. Сначала кажется, что показалось, но, когда тот не отводит взгляд, он убеждается, что нет. Замечательно. Дазай не машет, не улыбается. Он сидит, откинувшись назад, будто наблюдая за чем-то неинтересным. Но пальцы слегка подрагивают, а взгляд не отрывается от рыжего. Как будто пытается найти в нём трещину. Гляделки надоедают, поэтому Чуя переводит внимание обратно на камеры. Он слышит восторженные крики толпы, и не может понять, что с тем подростком не так. Или, наоборот, так. Его автоматические действия идеально вписываются в среду Капитолия, а вот мысли разбросаны. Как стекло на песке. Карета останавливается, ему приходится выйти. Перед ним трон, и, по сути, он должен чувствовать себя королём. Но руки двигаются сами – поднимаются, сжимаются в кулак, улыбка растягивает губы без его воли. Дазай не сводит взгляд с нового победителя. Тошнотворные визги режут без ножа, но он терпит. Терпит и наблюдает, как Накахара гордо садится на позолоченный трон, который так хорошо сочетается с его голубым одеянием. Рыжие волосы блестят на солнце, благородная одежда подчеркивает фигуру, и термин «убийца» никак не вписывается в этот образ. Но для Дазая это не победитель, не кумир. Убийца без всяких сомнений. Он морщится от каждой улыбки, крепче сжимая кулаки. Когда начинается обзор прошедшей игры, вопреки желанием, он не уходит. Смотрит, впитывает, подкармливает стаю агрессивный шавок внутри себя. И клянётся, что когда-нибудь выпустит их. Комментарии ведущего проходят мимо, а слегка хриплый голос врезается в перепонку. Глаза внимательно следят за экраном. Его друга там нет. Даже намёка. Всё. Только рыжий, только кровь на лице, тяжелое дыхание и победный жест. На экране мелькает кадр – Чуя переступает через тело. Знакомые волосы, знакомый силуэт. На секунду Дазаю кажется, что это Ода. Но нет. Там только рыжий. В глазах темнеет. В голове – последний диалог, будто он был всего несколько минут назад... «Ты не можешь туда пойти!», – кричал Дазай, почти как истеричный ребенок. Но все его слова отскакивали от друга, как об стену. Ударь подросток его хоть сто разы, эта легкая улыбка не сошла бы с лица Одасаку. «Ты ничего не сможешь сделать», – смиренно говорил Ода. Он протягивал руку, гладил подростка по волосам. Заурядная дружба между ребенком верхушки Капитолия и сиротой казалась нереалистичной даже для самого Оды. Он всё еще не понимает, что этот мальчик в нём нашел. Дазай дрожит. Смотрит как брошенный щенок, но на Оду не злится. Злится на себя, что не может это предотвратить, злится на Мори, который ничего не сделал, лишь пожал плечами, злится на трибьютов, которые представляют угрозу для его лучшего друга. Он верил, что даже в этой беспощадной системе есть исключения. Всё в его жизни говорило, что Сакуноске Ода – одно из них. Подросток раз за разом приходил к правительству, упрашивал заменить трибьюта. Они лишь гладили его по голове, и говорили, что всё будет хорошо. Президенту он не верил, но Мори был совсем другим делом. Молодой разум не допускал мысли, что наставник мог ему соврать. Постепенно его дрожь успокаивалась, но интуиция кричала внутри, съедала. И оказалась права – его друга убили, вопреки всем словам и обещаниям. А всё, потому что рыжий гном зрителям понравился больше. Чуя держится хорошо, как его учили. В голове старается держать мысль, что он победитель. Худшее позади. Так хочется думать, но какое-то вязкое чувство бурлит внутри. Вопрос – ответ, вопрос – ответ и так всё время. Ничего личного, ничего самопроизвольного, всё как задумано. Спустя какое-то время причудливый ведущий, вечно крутящийся туда-сюда отстает. Пришло время церемонии награждения. Дыхание на секунду замирает, ощущение чего-то важного. Но на деле ничего не происходит. Толпа всё также кричит, он всё так же сидит. «Самодовольный ублюдок», – бормочет Дазай, наблюдая за этим из далека. Его статус даёт ему право быть в первых рядах, но он не хочет. Не любит. Ему и отсюда видно эту омерзительную, высокомерную ухмылку на лице рыжего. «Что за язык?» — Мори спрашивает сухо. Подросток узнает этот голос, переводит взгляд. Тот, как всегда, бледен. Его хладнокровие — не эпитет, а его сущность. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки. На секунду сухой взгляд опускается на сцену, но там нет ничего интересного. Внимание возвращается к Дазаю, видимо ожидая ответ на вопрос. Но тот не отвечает. Не видит смысла. Он никогда не стыдился грубых выражений даже при взрослом. Тем более при взрослом. Да и знает – Мори действует для видимости. С одной стороны это раздражает, с другой это лучше, чем гиперопека. Он бы не пережил, если бы за ним постоянно следили. Дазаю хочется задать вопрос, который он уже задавал. Мори это видит, чувствует. Слишком чертовски проницателен, либо это подросток слишком легко читаемый. «Накахара был сильнее», – в очередной раз повторяет Мори. Он не злится на младшего, не вздыхает тяжело. Вот в чём он хорош, так это в терпении. «Милой мордашкой?», – буркает под нос Дазай. Его глаза нацелены на рыжего, который там, где-то внизу, отвечает на вопросы, и не представляет, что совершил. Хотя нет. Представляет. Даже очень хорошо. Чуя помнит лицо каждого, кто пал на этих играх, но что ему было ещё делать? Жить хочет каждый – в том числе и он. И он смог, венок на голове тому доказательство. Подросток улыбается президенту. Доброжелательный на вид мужчина. Уголки губ подняты на верх, а глаза прищурены. От него определенно исходит тепло и что-то еще. «Мы это уже обсуждали», – напоминает Мори, делая несколько шагов. Он снимает перчатку. Рука тянется к волосам подростка, проходится по всей голове, откидывая пряди назад. Дазай мягкий, всегда таким был. Наконец подросток запрокидывает голову, чтобы посмотреть на взрослого. В глазах Дазая нет, казалось, ничего. Ни айсберга, ни пустыни, ни пламени. Даже пустоты. Это просто глаза живого человека. Рука Мори слегка сжимает несколько прядок и тянет назад. «Я не всемогущ», – говорит Мори и отпускает его. «Но ты мог убрать его имя из списков», – разговор повторяется раз за разом. Раз за разом Дазай не получает ответа. Только безмолвное «прости». По классике Мори хочется сказать, что всё будет хорошо, но он знает правду. Айсберг слегка тает, но очень-очень слабо. Он больше ничего не говорит, только смотрит на мальчика. Непослушные кудряшки снова падают на лицо, когда тот поворачивается к нему полностью. Голова наклоняется. В глазах ожидание, а в мыслях ответ. Мори нет смысла ничего говорить. Всё что он скажет – уже говорил много раз. Он мог бы уйти в поэзию, в мифы, в веру. Сказать, что его друг будет жив, пока память жива. Но они в Капитолии. В городе-убийце, городе-мертвеце. Тут сухо. Слова тут ценность и их надо бережно хранить. Особенно для того, чтобы они сбывались. «И заменить кем? — холодно отвечает Мори, — Ты сам видел, как публика кричала за него. Ода проиграл бы в любом случае». Дазай отворачивается. Ждёт еще пару минут – за это время Мори уходит. Церемония заканчивается, и подросток покидает балкон. Ему не составляет труда найти нужное место среди этого белоснежного лабиринта. Останавливается. Спина касается стены, и даже через плотное пальто холод пробирается, но Дазай его игнорит. Он ждёт, пока группа миротворцев выведет из дверей Накахару. Вместе с ним выходят еще пару человек. Кидают на него подозрительные взгляды, но молчат – он не безызвестная личность. Один кивок головы, и охранники уходят вместе с ненужными людьми. Теперь он может детальнее рассмотреть любимца публики. Гримеры постарались хорошо – Накахара похож на бога солнца. Они почти одного роста, но рыжий заметно крепче. «Чуя Накахара», – почти мурлычет Дазай. Его глаза блуждают, губы растягиваются в улыбки. Из ранки, теперь слишком натянутой, пробивается кровь, но Дазай тут же её слизывает. Взгляд Накахары падает на действие собеседника, и он подмечает выраженные клыки. Родился или сделал, возникает вопрос в голове. Чуя старается не выглядеть растерянным, не оглядываться в поисках знакомых лиц. Последнее, что он ожидал – что какой-то подросток выловит его после церемонии. Для него Капитолий город запретов, настороженности и страха. Но человек напротив абсолютно спокоен, и даже сквозь улыбку он видит этот холод. Он тот, кому подчиняются, понял Чуя. «Как это ощущается?», – не дождавшись ответа продолжил Дазай. Он оттолкнулся от стены, подходя ближе. Его руки всё еще были за спиной. «Ощущается что?», – подал голос Накахара. Разноцветные глаза следили за каждым вздохом собеседника. Дазай улыбается шире. Ему кажется, что его вырвет, но он держится. Ощущение будто наелся горького шоколада. «Быть убийцей», – Дазай наклоняет голову, следит за реакцией. Это не кошки-мышки, напоминает сам себе. Он знает, что не может навредить всеобщему любимцу. Но знает ли об этом Накахара? «Я не убийца», – рыжий делает шаг назад. Он никогда бы не подумал, что один из этих вычурных богачей будет обвинять его в убийствах. Хотя мысленно Чуя отделяет собеседника от остальных, всё еще присоединяет к этой безнравственной массе. Был ли сам Накахара безнравственным? Определено нет. Будь у него выбор, он бы спас всех. Дазай довольно мурлычет от реакции Накахары. Подходит ближе. Отступать Накахаре некуда, а Дазай не останавливается. Если он не может его убить физически, то убьет морально. Так или иначе. Сейчас или потом. «А кто? Победитель? Выживший? Может особенный?», – протягивает каждое слово Дазай, уже практически вплотную стоя перед Чуей. С такого расстояния он может увидеть, что макияж рыжего потек от пота. Значит нервничает, думает Дазай. Чуя молчит. Ему хочется огрызнутся, защититься, но он вспоминает как миротворцы разошлись по одному молчаливому приказу. Если он не хочет вырыть себе могилу, то ему нужно молчать. Минута, две, и кто-то всё-таки отвлекает Накахару. «Нам нужно идти», – говорит какая-то девушка. Дазай не помнит, как её зовут. Но отступает, и молча уходит в противоположную сторону. Чуя не смотрит на спину собеседника, не спрашивает его имени, не вспоминает. Просто уходит.