— Любовь.

Я с закрытыми глазами, Прямо в пропасть между нами; И покорно вниз, до дна; В чём, скажи, моя вина? Ни ночное пение птиц, ни шелест тополей не услышать глубокой ночью в Москве, только гудение холодильника на кухне и шум собственных мыслей. Анастасия, закрыв кистью глаза, невольно шевелила губами, вздыхала и ощущала неистовый порыв уйти, запереться, остаться совсем одной. Ну почему она снова тут? На старенькой двухместной кровати, в старенькой двухкомнатной квартире со своим старым любовником. Она клянётся по утрам, что каждый раз последний, но даже будни способны встречать её у этого порога, с Быковым в постели. И теперь все зашло настолько далеко, что приходится корить себя за совершённое не после бурной ночи, а сразу перед ней: отводить взгляд, откидывать руки, раздеваться нехотя и медленно. Всё кажется неправильным, и эту мысль тяжело выгнать из головы, тяжелее будет скрыть. Но, он, кажется, не заметил. Но неудивительно.. Сложно винить Андрея, безответственного и абсолютно не заинтересованного в ней. Но от обиды отказа жжёт, да так, что забывается, как она пыталась отгородиться от песчинки былых чувств юности, того запала внутри своего подчинённого, который до сих пор её влёк. Кисегач вслед кричала: "это было в последний раз!", убеждая себя, что это действительно лишь секс. Спасибо, Быков. Кто, если не он, завязал эту муть, эти чертовые "отношения", ему словно безумно нравилось самолично строить это подобие какой-то близости, кроме интимной, чтобы лично её ломать. Всё было прекрасно: страсть, алкоголь и удачная попытка сделать вид наутро, что просыпаются они случайно вместе. Тогда, когда он не сбегает позорно, напоследок бросая очень обидное "моя принцесса растаяла и ты снова старая горгулья". Хотя, кажется, в этом была даже идиллия? Удовлетворённая потребность и идеальные навыки скрывать свою, пусть и низменную, связь легко скрашивали рутину, забывались и повторялись подобно сансаре, но привыкшей крутиться белкой в колесе Насте было даже легко вот так, плотско и без обязательств. Кто же мы теперь друг другу? Ложь, звонки - и всё по кругу, Притворяюсь, будто я больше Не люблю тебя. Не люблю... Но Быкову надо было всё испортить, решить, что теперь ей интересно знать ту, что тоже греет ему постель, надо навязать всё это Глебу. Надо сделать плохо. Но она тоже молодец — поддалась, дура. И всё стало так тяжело: смотреть на него, быть с ним, спать с ним. Сердце, вместо детского трепета, болезненно кололо в груди, сбивало любой настрой. Осознавать, что яркие, крепкие чувства возвращаются к ней осколками горячих звёзд — давно остывших, пыльных и острых — не хотелось, а чем больше думаешь об этом, тем гораздо хуже. Нет, ей становится лишь тяжелее, она уверена в том, что в дальнейшем совершенно не уверена. Им не удалось тогда, не получится и сейчас, Андрей это чётко объяснил. Но почему-то она снова покидает этот дом нехотя, зачем-то проворачивает в обед ключ в замочной скважине кабинетной двери, надеясь на лучшее — и невозможное совершенно в их случае — покупает билеты в Милан. И каждый раз ощущает себя на тонкой дорожке размером в шажок — ты держишься, ещё не упал, но лишь пока ты один. Дело даже не в том, какие тяжёлые тропы выбирает главврач, а в том, что в самом конце не будет ничего, что достойно таких стараний. А может, к чёрту любовь? Всё понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя! А может, к чёрту любовь? Всё хорошо, ты держись; Раздевайся, ложись, раз пришёл! Нога сама соскальзывает с рыхлой земли, и вот опять Кисегач одна и, к сожалению, влюблена. Со всеми мужиками ей так не везёт — уходят, как от проклятой, но Быков в этом отношении особенный, изводящий. И роковой ошибкой было расслабиться, позвать туда, позвать сюда. Впустить его обратно. Женщина действительно могла почувствовать, стоило организму дать отпор сну, как клетка к её сердцу, битая по бокам, но всё такая же стойкая, стальная, самовольно открывается, пока ему не остаётся ничего, кроме как забрать. Забрать без остатка, выжать досуха — весь Быков. С ним нельзя сдавать, нельзя разогнаться наполовину, только в упор и только в столб, а там судьба покажет, насколько ему будет нужна послушная, сломленная дама. В этом же заключается отмазка, верно? Характер, бла-бла-бла; что ты со мной, как с мальчиком, бла-бла-бла; мы же не дети, бла-бла-бла; я свободный, в конце концов! Настя пытается от этого уйти в промежутках, когда совесть, в лице собственного сына, ставила ультиматум, запреты и условия, подначивала по приходу домой и будила в ней самые болезненные и тяжёлые мысли. Да, им стоит расстаться, да, им стоит дальше делать вид, будто ничего и не было? Как всегда? Она и сама не помнит, как случайный секс, яро отрицаемый ею же, перерос в желание большего, утренние посиделки за чашкой кофе и более-менее сносные разговоры хоть о чем-то, кроме жалоб на Быкова, интернов и избегания отчётности. Но стоило сделать шаг вперёд — всё рассыпалось, неустойчивое к реальным отношениям, лишь декорация и мнимое улучшение; просто мираж, будто все действительно стало как у людей, обычное, нормальное. Но Кисегач осталась терпеть ещё тогда, когда вслед ей врали: "мне тебя одной много", и нарочно бесили: "я навечно полигам!". Почему-то. Быков сработал отлично: удобно воспользовался приездом Алисы, может, почуяв их разлад, и сам появлялся на пороге её квартиры, отмазываясь то Глебом с дочерью, то усталостью, то прямо и громко вслух возмущаясь: "ты не заезжаешь, Настя!". И убегает даже раньше, чем к половине ночной. И снова ничего непонятно, но внутри давит невозможно, особенно, стоит приложить к чужой груди тонкую ладонь, скрыть улыбку и насладиться обманом чего-то большего, чем интимная близость, а потом Андрей скинет ладонь, возмутится, нагрубит и позорно подожмет хвост. Кажется, в этом круговороте осуждений и недомолвок происходит всё самое худшее, но что-то ужаснее режет ей сердце, когда эта обязанность перерастает в чёткое ощущение, словно она не более, чем кусок мяса. Из-за быстрого, с осадком, отъезда младшей Быковой отец её срывается "с цепи", теряя доли рассудка. И все их встречи более походят на скучное начало порно — даже разговоры пустые. И ты больше не загадочная любовница, а вещь. Скучная баба, то, что он не любит. Но Настя продолжает, утягивая Андрея в очередной поцелуй. Не бросает, запрыгивая сверху. Не бросается, повиснув на чужой шее. И яро убеждает себя же, что у этой "заминки" есть удобное решение. ОН вытворяет что-то поистине мерзкое, но, что греха таить, ему свойственное. И ощущение, что она надумала себе эти более.. "настоящие" отношения стойкое. Сначала что-то трескается ещё на кухне, поздней ночью, когда до боли знакомо её сигареты тушит резко повзрослевший в глазах сын. Когда женщина не старается спасти утонувшее тепло внутри, когда-то не скрытое налётом отрицания, раздражения. Полночь, кофе, сигареты - Я не знаю с кем ты, где ты. Ранит и сбивает с ног, Ревность, как электрошок. А потом окончательно разбивается, падает ниже живота, покидает её тело безмолвно, без ругани, как она покидает больницу в тот вечер. Как только Анастасия была готова принять свою любовь к нему и его самого, так всё порушилось, легче карточного домика. И каждый из моментов жжения в груди и полной пустоты в голове её не покидало чувство использованности, стыда и предательства — в особом виде. Как проигрыш по всем фронтам, как отпущенная бдительность, как надуманная детская мечта найти себе принца. Сердце молча возвращаю - Не могу ходить по краю. Как же мне тебя забыть; Взять, стереть и разлюбить? Разлюбить... И потом, более недели, накатывает всё: всё приступы ревности, оставляющие гневный шлейф, анализируются; все годы, даже первые их отношения и встречи после разводов, осуждаются, мысленно летят в мусор. Ей тут же кажется, будто она настолько жалка, что кидается на любого мужика, что Анастасия Андрея не любит, а была должна. И что это стоит прекратить, и его искренняя уверенность, что всё простится, — главное доказательство. И становится чуток легче жить. Игнорируя, избегая, прямо отказывая — что оказалось легче, когда Быков тебе теперь даже не друг — можно убедить себя в выздоровлении. Но действительно странным оказалось то, что Настя приняла сразу, не обманывая себя: день "глупых подарков от бывшего" оказался таким выматывающим, что лишь из-за усталости и желания забыться Кисегач с головою ныряет в новые отношения. И не видит в этом ничего плохого! Просто, оказывается, не со всеми мужчинами по кирпичикам строят уют. Попытки Быкова либо достучаться до начальницы, либо показаться "властителем", нужным, неожиданно безразличны. Она пуста эмоционально, отдавая всю себя новому любовнику и самой по себе появившейся маски примерной "девочки". Кисегач кажется, что быть подобной цветку, нежной, ласковой и тихой, — норма, если тебя и в правду любят, но месяц спустя на языке жглось совестью мысль об обмане. Прости, Антон, прости... Розовые очки спадают, и ей становится жаль. Жаль Андрея — конечно же чисто из-за одиночества, жаль Антона, который совершенно не виноват. Он не виноват в сложной работе, в том, что не превратил поездку в Египет в что-то схожее с балаганом в Милане; в том, что примерный и такой же устающий. Такой же трудоголик. Настя не успевает ощутить пресность размеренной жизни, не совершает ошибку, выскакивая за Ярославского замуж. Последний сам уходит, как казалось, беспочвенно, глупо и ревниво, но, позднее, осознание борьбы Быкова за неё не радует, скорее щиплет. К тому моменту главврачу так плевать, что она просто хватает Андрея подруку. И, напитая вхлам, решается снова лечь в одну постель с изменщиком, ненадежным инфантилом и сплошным несчастьем. Они привычно страстны, но в тот момент, как никогда полная любви, она произносит парадоксально: Просто вышло так. Не знаю с кем ты, где ты, как; И сколько поцелуев на твоих губах... Сколько же ночей с ума сходила в темноте; Ну, а сегодня, говорю я тебе: — Может, к чёрту любовь? Всё понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя! И никогда не отказывает в очередном "последнем вечере".