.

      Каждый день, снова и снова, фото за фото, всë природа и природа. Это красиво, но так надоедает. Да и модели стали не те. Всë стало не то. Цветы, небо, вода, птицы, здания, люди — не то, не то, не то.       Артëм устало положил голову на стол, используя вместо подушки скрещенные руки. Под глазами были синяки, одежда запачкалась и измялась, волосы спутались и засалились. Видно такова цена таланта – ты сходишь от него с ума и тебе уже всë равно. Вот и ему всë равно. Завтра выставка, снимки подготовлены, ему надо будет произносить речь на открытии, а всë, чего он хочет — бесконечно спать. Всë стало таким серым и скучным, слилось в сплошную тягомотину, из которой, казалось, никогда не выбраться. *** – Мои работы — это отражение прекрасного, которое окружает нас всех.       Да кому я вру. – И здесь главным является открытое сердце, без которого красоту мелочей не разобрать.       Блевать тянет при одном взгляде на вас, восторженных мной тупиц. – Для этого я и открыл данную выставку. Хочу, чтобы каждый приблизился к тому сокровенному, что я называю истинно-прекрасным.       Хочется свалить отсюда скорее и забыть это всë окончательно.       Видеть восторг о том, что вызывает отвращение, ещë более отвратительно. Они ничего не понимают, лишь создавая видимость страсти к высокому искусству, а в саму суть посмотреть им не хватит ни ума, ни души.       И тут, как гром, как выстрел, как аневризма — без боли, без лишнего вздоха — она. Точно Апполон и девять его муз, все собрались в одно тело, создав самую прекрасную и живую фигуру. И именно в этот миг она была здесь, на его выставке, стояла, смотрела на его работы, столь задумчивая, точно все еë чувства выткали из благоухающего предрассветного тумана. – Простите, мисс... Вы так долго смотрите на это фото, неужели вас в нëм что-то заинтересовало? – Даже и не знаю. Город, осень и люди, это жизнь, но с духовной пустотой. – она перевела свой взгляд на него и губы еë на мгновение задрожали. – Ой, вы же и есть тот самый фотограф. Простите, я наверное слишком увлеклась. – А разве это плохо? Ведь выше меня лишь моë искусство.       И ты. В такой грязной футболке и спортивных штанах, с волосами, собранными в небрежный пучок, с чëрными ногтями и чëрными серьгами, с лëгкой красной помадой, такой же, как и глаза.       Кровь на пепле, точно жестокость влюбилась в нежность, создав непередаваемый идеал. – И знаете... Я искал моделей для съëмок, так не хотите ли вы тоже принять участие? – он достал из кармана пиджака визику и аккуратно протянул.       Не было никаких поисков, не нужны другие модели, нужна лишь она, лишь единственная муза, без которой это всë не будет иметь смысла. – Ох... Конечно. Ваши работы просто прекрасны, я не могу отказать такому таланту. – лëгким движением забрала визитку, на мгновение его коснувшись. Но и этого хватило, чтобы сердце взлетело и точно с Ниагарского водопада полетело вниз. – Т-тогда мне... Мне бы хотелось знать ваше имя. – Не стоит ко мне на "вы", можем быть и на "ты", а то мне совсем неловко. И я Сера.       Она протянула руку. И он еë пожал, чуть сжав, чтобы навсегда запомнить, какова на ощупь эта кожа. ***       В студии было весьма пыльно. Он уже давно сюда не заходил и подавно никого не приводил — никого подходящего найти не удавалось. – Да уж. И правду говорят, что у великих в доме сплошной бардак. Стоило бы тут прибрать. – Я могу вызвать клининг, если тебе не нравится. – Да зачем? И сама приберусь.       Его муза, в белой майке и шортах, в лëгких кедах и с высоким хвостом. – Ну я же тебя позвал...       А она уже и не слушалась. Быстро прошла, отдëрнула шторы, распахнула окно, впустив свежий воздух. Схватила с ближайшего стола кусок ткани и стала сметать пыль со всех поверхностей на пол, щурясь и чихая. – Это невозможно, просто ужас какой-то. Принеси уже метлу или пылесос, что там у тебя есть.       Артëм почувствовал, что невольно начинает улыбаться. Кивнув, он удалился за всеми приспособлениями для уборки, которыми не пользовался уже довольно давно — не до того ему было.       Впервые за долгое время ему было так хорошо с человеком. Щëки невольно краснели, точь-в-точь как лампы в комнате для проявки фотографий. Хотелось побыть рядом ещë дольше, задать тысячу вопросов о всяких пустяках. Но это, должно быть, слишком — тем более для тех, кто знаком лишь пару дней.       Забавно, что раньше он никогда сам не подходил к девушкам знакомиться. Да и в целом предпочитал избегать их, непонятных, говорящих о глупых вещах, вроде моды или своих подружек. А тут... Что-то особенное. Может и любовь, а может и нет. Но будто всë внутри перетряхнули и переделали на новый лад. *** – Так, мне просто сидеть и смотреть в окно? – Да-да, всë остальное я сделаю уже сам.       Всë остальное с этой комнате, было таким неидеальным, что хотелось плюнуть и уйти. Но ради неë... Хоть в пучину ада, хоть в бездну, лишь бы рядом остаться. – Тебе не кажется, что поза какая, ммм, ну-у, вульгарная что ли? – еë руки легли аккурат на колени, прикрывая майку. Серые волосы, больше не стянутые резинкой, каскадом спадали на плечи, переливаясь, точно начищенная до блеска сталь. – Если не нравится, можешь и по-другому сесть. Я же не принуждаю. – Просто ты так пялишься, что мне становится неловко.       Артëм почувствовал, как его лицо невольно заливается краской и постарался спрятаться за фотоаппаратом. В ответ ему послышался лишь заливистый и звонкий женский смех. В иной раз он бы сбежал, приняв это за издëвку, но ей он верил — она не могла осмеять его. И он тоже позволил себе засмеяться.       Так хрипло, так неуверенно, но с каждым разом лишь больше теряя самообладание. Колени подкосились, заставив сесть на пол, закрывая руками лицо. Из глаз градом катились слëзы, ослепительно-горячие, подобные солнцу. Это было его солнце, потухшее в груди уже очень давно. – Всë в порядке? – Да... Да, не переживай. Просто давно уже так не смеялся.       Теперь он точно убедился — она должна стать его. На что бы не пришлось пойти, чего бы это не стоило. *** – Нет уж, нет-нет-нет. Я не буду фотографироваться без одежды!       Длинные серые волосы, распущенные и так похожие на шëлк, падали на ничем не прикрытое тело. Только немного чëрного кружева и многое, запретное для фантазий. – Мы ведь уже пару месяцев знакомы. Неужели этого мало? – Каким бы талантливым ты не был, я не хочу участвовать в чëм-то таком! Если не прекратишь, я уйду!       Он не мог еë отпустить. – Хорошо, Сера, прости... Я перегнул. – Ага, ещë как перегнул. Дурачина.       Сколько бы ругательств от неë не было, он лишь "дурачина". Слишком добрая к нему, незаслуженно хорошая.       Еë руки проворно натянули толстовку и джинсы, завязали бантики на кроссовках, скрутили волосы в пучок и стëрли след от помады с подбородка. – Я позвоню тебе вечером. Выпьем и ты снова извинишься. – Если ты того желаешь.       Впервые студия показалась клеткой, сомкнувшейся над ними. Но у него были все шансы захлопнуть дверцу и остаться снаружи. Только вот эта птичка билась так громко, что держать еë было выше его сил.       Артëм устало вздохнул, опускаясь на пол. Чëрные пряди волос прилипли ко лбу. Он вспотел? Только вот пот был холодным. Точно лихорадка, но не болезненная, а скорее моральная. Душу лихорадит. И рвëт, и мечется она, как в той же клетке, но клетка еë — мораль. А любовь прямо по ней стреляет, больно раня, но не добивая.        ***       Зарываясь носом в пушистые серые волосы, он всхлипывал. Тонкие пальцы с чëрным маникюром проходились по его затылку, переходя на шею. Всë вокруг пахло только ей. – Сера... – Замолчи. Ты просто отвратительный пьяница. – Но я же тебя люблю... – Я знаю. А теперь замолчи. Ты мне за сегодня ужасно надоел.       Но что бы она не говорила, тело не могло обмануть — ответ "да". Прошепчи хоть сотню признаний и он не изменится.       Еë виски в его чае. Горячее дыхание на ухе. След помады на шее. Ногти крепко сжимались на ногах. Его тело в еë руках. И пусть она муза, а он творец, но всего пара глотков алкоголя меняли всë. И теперь уже он поле творчества в женских руках. Испорченный влюблëнностью и счастливый.             Наконец счастливый.