...

— Нет же, он не мог сгинуть так просто, как… Каждый из нас обещал защищать друг друга, поддерживать, так какого хрена Эграссель… — слова застревают в горле и на то, чтобы сказать очевидное сил не хватает. Вальдхар вновь и вновь врезает кулаком по стене, стирая её в крошку, ведь иначе — пройдётся по лицам всех присутствующих. Ярость — это его единственная защита. — Это уже случилось, придурок, и виноваты все. За то, что просто наблюдали, за то, что оставались в стороне… По щекам катятся дорожки из слез, а прежде ровный голос начинает подрагивать, и Туилин отворачивается, пытаясь сохранить хоть каплю своей гордости. — Прекрати устраивать здесь скандал. Нужно думать, что делать дальше. Предлагаешь сидеть и плакать? Она судорожно вдыхает и трёт рукавом глаза. Её слова кажутся отчаянной попыткой взять себя в руки. Не помогает. — Не так просто забыть, — вдруг вмешивается Гуах. — Его смерть для каждого из нас — глубокая рана, которая будет заживать долгие сотни лет. Ты не права, Туилин. Не обманывайся и не обманывай других — есть те, кто виноват больше остальных. Гуах всегда спокоен — в экстренных ситуациях это всегда помогало, но сейчас… Сейчас складывается ощущение, что ему плевать, однако он скрещавает руки на груди, изо всех сил сжимая плащ, и облокачивается на стену, стараясь спрятать дрожь в плечах. Гуах пару секунд смотрит на Вальдхара. И Лололошку. У второго по спине в который раз пробегает холодный пот. Лололошка молча стоит, не смея даже двинуться, будто наблюдает со стороны, будто является здесь, среди Первых — своих братьев и сестёр — чужим. — Ах, вот как ты думаешь! Конечно, почему бы и нет, проще ведь свалить вину на других, — Вальдхар слишком быстро, опасно сокращает расстоянияе до багрянника и замахивается. — Слушай, а может тебе врезать? Кулаки и так разбиты в кровь, но он не может успокоится. Боль не от ран — от бессилия. — Хочешь сказать виноват я? Или, может, Фалинда? — он кивает в сторону совы, что до сих пор будто не замечала происходящего, но при упоминания имени вздрагивает. А голос багрянника все ещё до жути спокойный. — Или Нардуш? Ты с Лололошкой всегда был рядом с Эграсселем. Вы всё видели, но не сделали ровным счётом ничего. Гуах просто обходит Вальдхара, направляясь к выходу. Зачем они кричат, ссорятся? Всем без этого тяжело. Лололошка хочет что-то сказать, но не может. Горло сдавиливает изнутри. — Хватит! — голос Туилин все же срывается. — Хватит обвинять друг друга. Эграсселя нет. И ничто это не изменит. И все на миг замолкают. Каждый из них разбит. И каждому нужно время. — О, тогда поведай, Великая Туилин, что делать теперь? — саркастично спрашивает Вальдхар. — Может отправится по своим реальностям? — А знаешь, это к лучшему, — эльфийка почти шепчет, призывая маску, что когда-то подарил ей Эграссель. Недолго рассматривает её, будто в первый раз, и надевает. — Мы больше не можем находится рядом друг с другом. И Туилин рассыпается в воздухе мелкими искрами. Лололошка все ещё молчит, сжавшись в комок. Боль от потери Эграссы увеличивается по нарастающей, а каждая еле слышимая фраза режет все его внутренности на кусочки. Последний всполох света. Лололошка остаётся один, вжавшись в холодный угол комнаты. После того, что случилось он чувствовал себя раздавленной между пальцев божьей коровкой, но сейчас — будто то, что осталось перемололи пестиком в мелкую крошку и пустили по ветру. Он рассыпался. Лололошка ожидал чего угодно, но не слов обвинения от Гуаха. Ожидал от Вальдхара — на эмоциях он мог выпалить что угодно, ожидал от Нардуша, который тут же взял бы слова назад, подумав о том что сказал. Но не от Гуаха. Ещё один удар прямо в порванное на части сердце. Однако он действительно был ближе всех к Эграсселю. Лололошка видел отношение Тадмавриэля к сыну, видел как Отец помаленьку совсем сьезжал с катушек, но ничего не делал. Он закрывал глаза, уши и рот. Он был слеп, глух и нем к тому, что происходит. А с друзьями так не поступают. Он отвратителен. Мысль о том, чтобы забыть, приходит внезапно, как спасение. Забыть боль, забыть потери, забыть Эграсселя, забыть ту ужасную ссору и все гадкие слова в сторону друг друга. Забыть прежнего себя — того, что мог только рушить. В забвении — свобода. От ответственности, от тяжести прошлого, от груза на плечах и всего негатива, что скопился в нем самом. Нужно забыть. Память размывает туманом, он просачивается в самые дальние уголки его разума, стирает все. Лололошка оглядывается по сторонам, но не узнает ни окружения, ни собственных ладоней. Где он? А… Кто он? Лололошка. Первые собираются вновь, спустя долгие годы. Проблемы никуда не деваются — им все ещё нужно их обсудить, но теперь остывшими, отгоревавшими. Они находят Лололошку в небольшой деревеньке — он носится с ящиками, помогая местным жителям, неуклюже падает, но тут же встаёт, вежливо отказываясь от помощи. Его глаза скрыты за очками, но на лице знакомая, искренняя улыбка — та, что давным давно запечатлелась в памяти. Столько горя и бед было пережито, что никто не надеялся увидеть такую улыбку снова. Но время все меняет. Похоже, Вальдхар слишком долго стоит посередине улицы, а его наряд выделяется — местные начинают косо поглядывать в его сторону. Но вот к нему направляется знакомая фигура, слегка махая рукой. — Привет! Как Вальдхар по нему скучал. Он расставляет руки, тянется к Лололошке, но тот отстраняется. — Извините? — Лололошка слегка поднимает бровь в ответ на такой жест. — Вам нужна помощь? — Лололошка? — Вальдхар все ещё держит улыбку. — Ты че, не признал? Не так уж я и постарел. Да, имидж сменил чуток… — он проводит рукой по своей лысине, где пару десятков лет назад была шикарная коса. — Простите, мы знакомы? Что-то начинает трещать внутри Вальдхара. Такие шутки не в духе Лололошки. — Это же я, Вальдхар, ты че, друг. — он снова тянется к его руке. Вдруг что-то в зелёных глазах кажется Лололошке знакомым. Что-то в его грубом голосе кажется родным. Бред, он точно видит его первый раз. — Извините, после несчастного случая я потерял память и почти ничего не помню, но… — Что…? — Вальдхар на секунду замирает, — Нет, ну не может этого быть, только не ты… Лололошка, мы все исправим. Туилин… Или Фалинда… Кто нибудь обязательно поможет, — он хватает Ло за руку и уже собирается тащить его прочь, но он тут же вырывается, потирая запястье. — Нет. Лололошка вмиг мрачнеет. Он сам не понимает, почему так сказал. Узнать, откуда ты, что случилось, почему память стерлась — правду — это ведь хорошо, разве нет? Но что-то глубоко внутри протестует, остерегает. Кричит о том, что в прошлом — ему не место. Там больно. — То есть… Я хотел сказать, что мне… Мне не нужны те воспоминания — у меня есть новые. Здесь меня приютили, мне помогли… Здесь моя жизнь. Я не хочу уходить, — Лололошка ещё раз смотрит на кого-то почти знакомого, почему-то сомневаясь в своём решении. Он что-то ищет в глазах, в жестах, движениях — но только горечь. Лололошка и вправду хочет пойти с ним, хочет протянуть руку, но от одной мысли об этом его будто прожигают изнутри. Все, что удаётся сказать — Слушайте, мне пора, правда. И он действительно уходит. Вот так просто.