От Вавилона до тарбских гаражей

      Почему начинать свой рассказ со слов "я проснулся" – считается моветоном? Потому что это клише? Ну да, это клише. Однако, я совершенно убежден в том, что если уж и берешься что-то рассказывать, то рассказывать надо с начала.       Но где начинается начало? С момента рождения? С момента рождения рассказчика или с момента рождения того, кто родил рассказчика? Может и вовсе всё начинается с сотворения Вселенной? Ну, пожалуй, я мог бы начать с Адама и Евы или со своих родителей, но первых я не знал, а вторых я знаю не с самого их начала. Да и о себе-то я знаю недостаточно, особенно о том, что касается меня раннего. О чем я думал, когда только-только пришёл в этот мир? Знал ли я что-то о нем? Знал ли я что-то о других мирах? Может я знал тогда даже больше, чем знаю сейчас, но благополучно всё забыл? Может те знания, с которыми мы приходим в этот мир – может они являются достаточными и даже избыточными? И мы забываем о них только лишь потому, что сами этого хотим? Подобно тому, как человек, переживший серьёзную психотравму, начинает вытеснять воспоминания из своего прошлого куда-то на периферию сознания.       Я считаю, что рождение – это случайная точка во времени, дело случая. Мы не особо выбираем: когда должен произойти этот случай. Полагаю, точно так же рождается текст или устный рассказ, конечно, здесь у нас больше контроля – многие вещи можно запланировать: запланировать работу над книгой, запланировать время и место для лекции, точно зафиксировать время рождения рассказа, и, чуть менее точно, можно зафиксировать время его смерти. Но ведь что текст, что слово – рождаются задолго до того момента, как будут записаны или произнесены.       С другой стороны, можно ли слово произнесенное в моменте приравнять к слову, которое существует в языке? Одно ли это и то же? По сути, у нас есть слово и его производная, слово и прототип слова. И в этой части, я вижу серьезное отличие знака от человека. Может ли существовать прототип человека, точно так же, как существует, например, слово "арбуз" в нашем языке, которое в любой момент, по щелчку пальцев, переходит из инертного состояния символа, в состояние реального объекта?       Символы, к слову, тоже не являются чем-то имеющим определенную постоянную природу. Арбуз в разных контекстах будет означать разные символы. Могут ли люди быть символами? Некоторые могут, к примеру, какой-нибудь Мао Цзэдун – уже стал символом. Да, в сущности, любой известный человек становится символом, становится чем-то бóльшим, чем просто человек, возможно, таким же образом создавались боги. Например, личность Чингисхана после смерти была очень мифологизирована, и о нем можно даже прочесть в мифологическом словаре Мелетинского.       Боги – это не что иное, как, человеком созданные, символы, какие-то имеют прообраз в качестве реального человека, какие-то, возможно, никогда не существовали. Конечно, мои слова отдают эфгемеризмом, но у меня нет никаких оснований сомневаться в обоснованности его теории. И, возможно, если до этого дойдет, я расскажу вам о том, как сам стал свидетелем рождения некоторого божества у нас в школе.       Но всё же, если люди могут быть символами и знаками, могут ли эти знаки выстраиваться в определенные системы, и вступать друг с другом в синтагматические отношения?

***

      Мой рассказ прежде всего не об этом, не о создании божеств, и не о людях, как о символах. Мой рассказ, прежде всего, обо мне. Сейчас раннее утро или поздняя ночь, я часто просыпаюсь в это время, примерный промежуток между двумя часами ночи и пятью утра. В такие моменты всё как будто бы застывает, и я чувствую себя Пилатом из "Мастера и Маргариты".       Это не приносит мне никаких душевных страданий, терзаний и тому подобное, но заставляет много думать обо всём на свете. Часто, в такие моменты, я начинаю осмыслять свою жизнь. Вот и сейчас. В наушниках у меня играет Clan of Xymox, песня с названием Somethin Wrong. По всей видимости, она-то и побуждает меня взяться за написание данного текста.       Я хочу написать здесь свою автобиографию. Осмыслить свою недолгую, семнадцатилетнюю жизнь.       Возможно, кого-то удивит несоответствие моего возраста и возраста моих одноклассников – хотя не думаю, что это несоответствие в действительности имеет место быть – тому уровню мышления и рассуждений, которые, опять же, по мнению большинства, несвойственны людям моего возраста. Что ж, действительно, в нашем современном обществе принято относиться к подросткам хуже, чем они на самом деле есть. И более того, мир взрослых зачастую пытается затормозить естественное развитие детей и подростков. Иной раз мне кажется, что взрослые просто боятся осознать себя глупее, чем семилетний ребёнок, поэтому всячески стремятся воспрепятствовать его развитию. Я и сам сталкивался с подобными случаями, отчётливо помню, как однажды, лет в семь, в книжном магазине мне не хотели продать книгу Умберто Эко "Маятник Фуко" – как только продавец увидел эту книгу у меня в руках, то сразу же выхватил её и отвёл меня в отдел детской литературы, где были "Денискины рассказы", "Барон Мюнхгаузен" и прочие вещи, которые были прочитаны мною ещё года в четыре. Тогда-то я и понял, что большинство взрослых хотят загнать детей в стойло.       Благо мои родители не пытались ни в чем меня ограничивать, а наоборот всячески поощряли мой интерес к серьёзной литературе. По крайней мере они не отбирали у меня книги Умберто Эко, Марио Пьюзо, Джойса, Уэльбека и т.п. Конечно, едва ли эти авторы подходили мне по возрасту, но возможность читать их была неоценимо полезной для меня. Читая их, я сталкивался с ограниченностью своего мировосприятия и пытался расширить свой кругозор. И мне страшно подумать, что было бы, столкнись я с ограниченностью чужого мировосприятия, которое загнало бы меня в "стойло" детской литературы и заставило бы читать "Денискины рассказы" до четырнадцатилетия.       Итак, я решился на написание автобиографии. Никогда до этого я не писал ничего подобного, оно и понятно, обычно автобиографии пишутся на склоне лет, а я пишу её уже на подступах к совершеннолетию. Мне и самому идея автобиографии кажется слегка абсурдной, но всё же есть в этом и здравое зерно. Дело в том, что любой текст, а в особенности текст, написанный о своей жизни, – это возможность взглянуть на себя со стороны, это как зеркало.       Точнее, даже сказать, это как фотография. Попытка запечатлеть что-либо – в данном случае себя – в настоящем, чтобы вернуться к этому в будущем. Каждый подобный текст – это своего рода контрольная точка, ручное сохранение.       Это первый мой серьёзный текст, до этого я и близко не писал ничего похожего по уровню серьёзности и степени искренности. До этого дня я писал только нелепые, абсурдистские рассказы. Но буквально вчера я пересмотрел отношение к собственному творчеству, да и к творчеству в целом. Дело в том, что мне на глаза попалась необычная вещица, а именно: поэма про говно, я даже не знаю: как правильно её охарактеризовать, это было что-то по типу героического эпоса, этакая своеобразная "Одиссея" про человека, который спешит вернуться домой, дабы облегчиться, но каждый раз, на своём пути, он сталкивается с непреодолимыми препятствиями, которые только отдаляют его от дома.       И дело в том, что тот героический эпос про говно был действительно талантливо написан. В нем чувствовалась рука гения, в нем было что-то и от "Фауста" Гёте, и от Шекспировских трагедий, и какая-то воздушная лёгкость, свойственная пушкинским стихам. И тем печальнее было осознавать, что это произведение обречено на безвестность, что его никогда не включат в школьную программу, не поставят в театре (только если это не какой-то экспериментальный театр), даже кино по такому не снимут, а если и снимут, то не покажут широкой публике.       Может ли такое произведение искусства стать классикой? Может. "Зелёный слоник" же стал своеобразной классикой русского кинематографа. Но, навряд ли, кто-то станет показывать этот фильм в школах. Хотя может и стоило бы... Возможно, я ошибаюсь, и в будущем, перечитывая этот текст, я смогу самого себя опровергнуть. Но на данный момент я наблюдаю такую картину: серьёзное искусство становится классикой и живёт столетиями, тогда как поэма про говно, пускай даже не уступающая "Фаусту" в своей талантливости, так и остаётся виршей. Даже те пошленькие стихи Ивана Баркова, которому подражал Пушкин, живут где-то на периферии культуры, оставаясь маргиналиями.       И всё же не хотелось бы делать этот текст уж слишком серьёзным и слишком сухим. Поэтому это будет беллетризованная автобиография. Все действующие лица – естественно, имеющие прототипы в реальной жизни – будут представлены здесь с измененными именами. Которые, однако, будут их как-либо характеризовать. Кто-то будет иметь нарочито нелепое имя, у кого-то будет имя, заимствованное из греческой или какой-либо другой – мифологии. Итак,...

***

      Он проснулся. Я проснулся. Почему-то сначала возник соблазн написать о себе в третьем лице. Но почему Он, а не Я?! Подобно тому, как дети с аутистическим расстройством иногда говорят о себе не от первого лица. Так же и у меня сработал механизм дистанцирования от собственного прошлого.       Я воспринимаю себя тогдашнего, как нечто инородное. Не как часть своего Я. Конечно, в большинстве случаев не особо задумываешься об этом, но стоит лишь взяться за написание автобиографичного текста, как тут и всплывает особенность этого специфичного самовосприятия. Я в прошлом – это Он.       Но Он – это слишком отстраненно, в то время, как Я – слишком интимно. И как жаль, что в нашем языке нет переходного местоимения специально для таких случаев! Срединное местоимение между Он и Я, для тех ситуаций, когда я не Я, но и всё ещё не Он. А ещё это срединное местоимение могло бы помочь при исповеди.              Сон – это маленькая смерть, значит пробуждение – это маленькое рождение. А значит, начиная своё повествование с пробуждения, я начинаю с самого начала. А значит не так уж важно, что было до этого самого рождения.       Однажды, у каббалистов, я прочёл, что жизнь подобна брошенному камню. Пока камень лежит на земле, он как бы мёртв. Но стоит нам поднять его и бросить куда-нибудь, он сразу же обретает кинетическую энергию. Камень достигает максимального ускорения, а затем его скорость начинает угасать, пока наконец он снова не падает на землю. Рождение и смерть подобны камню, лежащему на земле. Точнее всё, что находится за границами отрезка от рождения до смерти, подобно лежащему камню. А летящий камень – подобен жизни.       Полет камня может быть недолог, равно как и жизнь человеческая. Однако и камень, и человек способны оставить след от своего существования. Иногда сокрушительный, а иногда едва заметный. Например, брошенный камень может разбить окно, а человек может устроить Хиросиму. Но какими бы не были последствия, это ничто в масштабах вечности. А ещё в рамках всё той же вечности камень может то умирать, то воскресать, время от времени. Причем, воскресать он может в самых различных, новых, деформированных формах.       Может ли простой человек воскресать так же, подобно камню? Как знать. Всё может быть. Может быть даже так, что жизнь есть сон во сне, а просыпаясь ото сна, мы просыпаемся в другом сне, от которого мы просыпаемся после смерти, оказываясь, вероятно, в новом сне.       Но это всё досужие домыслы. Которые не имеют под собой никаких оснований. Однако у нас есть все основания считать что в пространстве текста возможно всё: здесь можно умирать и воскресать, а время здесь может течь как угодно, в какую угодно сторону, идти как по часовой, так и против часовой стрелки. Думаю, в какой-то степени в тексте можно отменить время, сделать его статичным.       

***

      Итак, рождение моей истории начинается с пробуждения. Я проснулся в шестнадцатилетнем возрасте, – то есть мы переносимся на год назад от момента, как я пишу этот текст. Странная автобиография, охватывающая всего один год из жизни. Однако, возвращаясь к аналогии с камнем, напомню, что наиболее интересный период из жизни камня – не когда он лежал статично, а тогда, когда он полетел. Когда-нибудь я напишу биографию камня, а пока что вернусь к своей.       Был осенний день. Лето ещё не успело уйти от нас слишком далеко, однако всё уже было объято какой-то едва уловимой осенней серостью и тоской. Дул прохладный ветер, оставлявший рябь на лужах, что лежали на неровном асфальте.       Я спешил в школу. Было холоднее, чем обычно. Обманываясь теплом предыдущих дней, я не стал надевать куртку. Тоненький пиджак никак не согревал, и я продрог. Но было в этом освежающем ветре и что-то приятное, а когда периодически выглядывало солнце, то становилось совсем замечательно.       Дом мой располагался не так уж и далеко от школы, всего в десяти минутах ходьбы. Мы называли её Вавилон. Не знаю почему. Брут, мой одноклассник, предлагал название Элевсин, но это предложение было ещё страннее, чем Вавилон. Хотя смысл в Элевсине всё же был: небольшой символизм, подразумевавший, что школа – место для получения тайных знаний.       Как бы то не было, Вавилон – звучало лучше. Это название как бы подчеркивало статус нашей школы, она входила в тройку лучших. Две другие, в разных частях города, мы называли Египет и Элам.              Я не носил с собой сменную обувь, особенно в сухую погоду. И школьный охранник, Пеннивайз, должен был внимательно следить за тем, переобуваемся мы или нет. Иногда он мог даже не пустить в школу, но чаще он просто записывал провинившихся учеников в журнал и докладывал Церберу – нашему директору.       Никто не звал охранника Пеннивайзом, его настоящее имя изменено. Но я дал ему такое прозвище не потому, что он убивал детей, – детей-то он как раз-таки не убивал, насколько мне известно, – а потому, что в его внешности было что-то такое, отдаленно напоминающее клоуна-убийцу: заостренные желтоватые зубы, стрельчатые уши, широкий лоб.       Обычно мне всегда удавалось прошмыгнуть мимо него незамеченным, поэтому моя фамилия лишь изредка попадала в журнал для Цербера. Но в тот день мне не удалось проскочить мимо охранника.       – Почему не переобулся! – рявкнул на меня Пеннивайз.       – Дома сменку забыл.       – Имя-фамилия?       – Мардук Шахназаров, – конечно, я назвал ему ненастоящее имя, а вам назвал имя ещё более ненастоящее, чем Пеннивайзу. Он, конечно же, не поверил.       – Шутишь со мной? Покажи дневник.       – У меня нет дневника.       – Тогда тетрадку. Я достал тетрадь, на ней было написано (имя и фамилия изменены) "ученика 10-го класса Б - с новой строки - Немного Босха". Да-да, такое вот несуразное имя – Немного, оно вполне существовало, я даже знал одного реального человека, которого так звали. Хотя, конечно, это большая редкость, и, действительно, людей с именем Немного – не так уж и много. Но я выбрал его для своего повествования только лишь потому, что оно уж очень сильно созвучно с моим настоящим именем, впрочем, как и фамилия – Босх.       Редко кто-то называл меня полным именем, обычно одноклассники звали по прозвищу – Немо. А учителя обращались ко мне по фамилии. Возможно кому-то покажется странным, что Пеннивайз, как я уже говорил, периодически записывал меня в свой журнал, и, несмотря на это, никак не мог запомнить моё столь редкое имя. Но на деле же в этом нет ничего странного, поскольку, во-первых, у охранника была скверная память на имена – он знал каждого ученика в лицо, но всё время забывал – как нас зовут, да и, казалось, будто он и не пытался этого запомнить; а, во-вторых, моё имя было не самым странным в Вавилоне. Например, у нас был парень с именем и фамилией Муха Цокотуха – тут я тоже слегка изменил, чтобы вы не узнали его в реальной жизни, но думаю, суть вы уловили.       О Мухе следовало бы рассказать отдельно, и я сделаю это позже. Но пока лишь скажу, что он был очень интересной личностью. Кстати, словосочетания "личность Мухи" мне следовало бы избегать, дабы не рождать у читателя излишних ассоциаций. Муха учился не в нашем классе, поэтому моё с ним общение было довольно-таки редким, но всегда запоминающимся.       И всё же, почему мы называли школу Вавилоном? Во-первых, из-за того, что в пятом классе, по программе, нам надлежало проходить "Слово о полку Игореве" на уроках литературы. Вместо этого мы читали "Эпос о Гильгамеше" – казалось бы, ну и что? Но кто-то из родителей поднял по этому поводу много шума, устроил скандал, который вышел далеко за пределы учебного заведения. О нашей школе написали в новостях, и там же впервые назвали нас "Вавилоном" и "шумерами". Этот инцидент, однако, быстро забылся, а на уроках литературы так и продолжили изучать Гильгамеша, вместо Игоря.       Кроме того, школа по своей архитектуре чем-то напоминала Вавилонскую башню, как на картине Брейгеля, она ещё красовалась на альбоме Оксимирона "Горгород"(картина, а не школа!). Конечно, наш Вавилон был не таким уж высоким, он даже не дотягивал до прототипа Вавилонской башни – Этеменанки, что предположительно была высотой в семь ярусов. Школа же имела высоту всего в три этажа. Но была круглой формы, как с внешней – большая ротонда с угловатыми выступами на ярусах, так и с внутренней стороны. У нас были закругленные коридоры. Сконструировано всё так, что с верхнего этажа было видно то, что происходило на нижних – этакий паноптикум. Пол был устлан керамической чёрно-белой плиткой, выложенной в шахматном порядке. С потолка светили яркие лампы, источавшие белый холодный свет, который отражался от бежевых мраморных стен.

***

      Я поднялся на второй этаж и вошёл в класс номер двадцать. Поздоровавшись с одноклассниками, – не буду перечислять их всех, вы всё равно не запомните, – я сел за парту и достал учебник по информатике. Урок вот-вот должен был начаться. Нет, конечно, возможно, следовало бы назвать всех, кто был в группе, сразу (класс делился на группы по 15 человек, для таких предметов, как: информатика и английский язык). Но я сомневаюсь, что вам захочется читать монотонный перечень всех этих людей. Да и запомнить их, как я уже сказал, – задачка не из лёгких. У меня, например, на это ушло где-то полтора года. И дело тут не в плохой памяти, а просто... зачем? Запоминание людских имён, как по мне, – довольно бессмысленное занятие. Не то чтобы это сильно нагружало память, тридцать имен – пустяковый объем информации, а просто, скорее, это было не особо-то и важно. Но если мне не надоест писать эту книгу, то вы, так или иначе, познакомитесь со всеми. И, возможно, некоторых из них вам даже удастся запомнить.       По правде говоря, меня мало интересовала большая часть моих одноклассников, в основном, они все сливались в единое множество под названием "люди". Иногда мне представлялось, будто они – единый организм. Какая-то часть того организма периодически заболевала, и тогда я узнавал: как она называется. Человек, который никогда не болеет, вероятно, будет знать о своём строении куда меньше того, кто испытывает постоянные проблемы со здоровьем. Допустим, не болят у меня почки, я и не задумываюсь об их существовании. И имею весьма смутные представления о том, где они расположены. А о каких-то частях своего организма я даже и не догадываюсь. Примерно так же происходило и с некоторыми одноклассниками. Когда наша классная спрашивала: кто сегодня отсутствует – назывались фамилии, и я сопоставлял их с присутствующими вчера.       Наконец в класс вошёл учитель, начался урок. Нашего информатика я бы назвал: Слизняк Двоичный – можно не запоминать это имя, поскольку я практически не посещал его занятий. Почему – Двоичный, я думаю понятно. А почему – Слизняк, думаю тоже догадываетесь: внешность у него была слизнячной. Это был мужчина средних лет, с длинными, как правило, непричесанными волосами и взъерошенной бородой. Да, ещё он был рыжий. И с торчащим круглым пузом. Но этого всё ещё недостаточно, чтобы называть человека Слизняком, как мне кажется. Поэтому скажу ещё, что он постоянно потел и на одежде у него были мокрые пятна.       Хотя говорил он вполне уверено и интересно, иногда даже мог как-нибудь смешно пошутить или рассказать анекдот. И эти его качества никак не увязывались с тем, как он выглядел. В общем, если бы вы услышали его, например, по телефону, то вряд ли у вас возник бы образ какого-то слизняка. Вот, наверное, именно поэтому я и назвал его двоичным. Слизняк Двоичный.       Слизняк Двоичный был сторонником языкового полиглотизма. Суть была в том, что практически каждый урок мы начинали изучать новый язык, к примеру, сегодня учим Pascal, а в следующий раз – Ruby. С таким подходом мы не могли ничего освоить и запомнить. До ООП дело ни разу так и не дошло. За что мы только не брались: Rust, С#, PHP, 1C, Kotlin, C++, Prolog и т.д.       Но больше всего времени мы потратили на изучение языка Perl, потому что это был любимый язык Слизняка. Возможно, вы даже не представляете себе, что такое Perl. А я вам скажу, это уродливый, очень старый и практически мёртвый язык программирования. А ещё у него верблюд в качестве логотипа. В учебнике по перлу буквально так и сказано:

"Perl is kind of ugly. This is true.

Camels are kind of ugly, too"

Наши доводы о том, что Perl устарел, что учить его – нет никакого смысла; никак особо не пронимали Двоичного. Он предлагал нам оценить "поэтику языка". Рассказывал о его богатстве и свободе выражения в нем, – что в общем-то отчасти правда, но... Мы хотели изучать Python.       – Пайтон - самый простой язык, – говорил он. – В нём нет ничего интересного. А такие вещи можно сделать только в перле. – и показывал нам абракадабру по типу этой:

"$_='987;s/^(d+)/$1-1/e;$1?eval:print"Just another Perl hacker,"';eval;"

      А вообще, на информатике проходятся ведь не только языки программирования, это ещё и изучение знаковых систем, решение алгоритмических задачек и так далее. Поэтому Слизняк регулярно заставлял нас переводить числа из одной системы счисления в другую. Из десятичной в двоичную, или наоборот. Или всё то же, но с шестнадцатиричной системой. Иногда в ход шла экзотика по типу троичной системы или одиннадцатиричной, которые он выдумывал сам.       Однажды мы спросили у учителя:       – Вы вообще понимаете, что учите нас тому, что в жизни никогда не пригодится?       – Так школа для этого и нужна! Тому, что нужно вам по жизни, вы всегда успеете научиться. Поэтому мы даём вам возможность изучить то, что вы сами не станете. А вы должны успевать!       – Успевать получать ненужные знания?       – Именно!       – Не лучше ли изучать то, что будет действительно для нас полезно?       – С этим вы и сами прекрасно справитесь. Спасибо ему за то, что он хотя бы не заставлял нас учить язык ассемблера.

***

      После урока я поднялся на третий этаж, надел наушники и включил музыку. Мне нужно было уединиться, чтоб обдумать сюжет для своего нового рассказа. Уже в те дни я начал всерьёз задумываться над тем, чтобы связать своё будущее с писательством, поэтому я много практиковался, сочиняя разные новеллы, стихи и пьесы.       Получалось, конечно, так себе, мне не хватало ни жизненного опыта, ни словарного запаса, ни эрудиции. Зато в те дни я ещё не успел разочароваться в своих умениях. Я был весел и полон надежд, не грыз себя за провалы и неудачи. Сейчас же (напомню, что с того времени прошёл всего один год) многое изменилось. Мне удалось не впасть в бездну депрессии, я не забросил своё дело, но всё же мне довелось вкусить горечь разочарования, осознать своё бессилие. Если раньше я искренне верил, что когда-нибудь смогу написать что-то великое и значимое, как например, "Сто лет одиночества" Маркеса, то сейчас же я ставлю перед собой цели куда более скромные.       Однако, вернемся к тому времени, когда мне было всего шестнадцать, когда я стоял на третьем этаже школы и обдумывал свой, на тот момент ещё новый, рассказ. Он назывался "Кровосос". Идея для него пришла мне, когда я проснулся ото сна. Слова, проснувшегося человека, сплетаются порой в удивительные, причудливые узоры. А уж из этих узоров можно свить вообще что угодно. В моём случае те слова сплелись в рассказ, а точнее они положили ему начало. Сперва я задумывал его, как подражание Набокову, со множеством украшательств, с двойственностью образов и причудливостью сравнений. Если бы можно было провести грубую черту меж формой и содержанием, то я сказал бы, что в моём рассказе содержание определенно служило форме.       Обычно, в художественном тексте, метафора является инструментом для описания объекта, в моём же случае – объект был инструментом для создания метафоры. Однако форма и содержание – неотделимые друг от друга стихии. Одно неизбежно перетекает в другое, подобно тому, как в ленте Мёбиуса внутренняя сторона переходит во внешнюю. Так произошло и с рассказом – форма начала высекать содержание, и "Кровосос" стал вполне себе понятным триллером, про ребёнка-вурдалака.       Чем дальше я писал рассказ, тем больше мне хотелось сделать его приближенным по своей атмосфере к "Ребёнку Розмари" Романа Полански. Я плохо помню фильм, что тогда, что сейчас. Хотя, как мне кажется, я смотрел его дважды. В первый раз мне было очень скучно, а во второй раз я узнал, что он про рождение антихриста. И я не исключаю, что та атмосфера, которая мне запомнилась, была лишь фикцией, тем, что дорисовывала мне память, когда я думал о фильме. Как бы то ни было, я любил фильмы Полански, и не за то, как они были сняты, а за то, какие темы в них пытались раскрыть. "Ребёнок Розмари" – про рождение антихриста, "Девятые врата" – про гравюру созданную Люцифером, "Жилец" – экранизация гениального романа Ролана Топора, про безумие и манию преследования.       Кстати, "Девятые врата" казались мне чересчур голливудскими, я не понимал, почему Джек Воробей сошёл со своего корабля и оказался в нашем времени. Поэтому я решил прочесть книгу Артуро Перес-Реверте "Клуб Дюма", которая стала литературной основой для фильма Полански. Но дело здесь даже не столько в этом, а в том, что человек, взявшийся за попытку экранизировать эту книгу, – как по мне, заслуживал уважения. И такого же мнения я придерживался по поводу экранизации "Имени Розы" Умберто Эко.       Ну так вот, мой рассказ пытался совмещать в себе набоковский стиль с мрачным сатанизмом Полански. Казалось бы, очень неплохое решение, однако моё природное стремление к высмеиванию всего и вся превращало "Кровососа" – серьёзный, между прочим, триллер – в какую-то буффонаду.       Идея для рассказа была неплохой, мне очень нравилась сцена, в которой мальчик-кровосос сидит в детском саду, строит башню из кубиков. Уже вечер, комната освещается тусклым сумеречным светом с улицы. Всех детей давно уже забрали родители. Он один, а где-то в дальнем углу комнаты маячит воспитатель, который через какое-то время включает яркий жёлтый свет – на улице уже стало слишком темно. У мальчика начинают слезиться глаза. Наконец, за ним приходят. Загадочный мужчина в деловом костюме. Он закатывает правый рукав, оголяя руку, которую протягивает мальчику. Тот присасывается к руке, как пиявка, и пьет кровь. Воспитатель, который видит всё это, делает вид, что читает. Ну и так далее.       И вот уже несколько дней я не мог придумать продолжение для этого рассказа, а также разрешить задачку: как из сюрреалистичного и местами откровенно гротескного текста создать что-то страшное и гнетущее?

***

      Облокотившись на парапет, я смотрел вниз. Взгляд мой был притянут чёрно-белой плиткой на первом этаже, лишь боковым зрением я иногда подмечал мельтешение людей на ярусах повыше. Там же, внизу, сновали туда-сюда ученики, подобно фигурам на шахматной доске – порою эта доска становилась практически пустой, но потом на ней снова выстраивались фигуры в хаотичном порядке. В моих наушниках играла песня No time to cry в исполнении Cradle of Filth.       Когда я слышал эту песню, всё вокруг становилось запредельно драматичным. Вот и тогда, смотря вниз, я представлял, будто вавилоняне внизу проводят обряд, древний языческий ритуал с жертвоприношениями и прочими весёлостями. Представлялось, как на белые поля шахматной доски льются красные струи крови. И я, будучи наверху, словно падший ангел или Энлиль, бог ветра, с отросшими крыльями, хотел камнем бросится вниз, спуститься к людям, которые взывали ко мне своими неразборчивыми, не долетавшими до небес, мольбами.       Я смотрел вниз, будто на дно колодца. Кружилась голова. Я много раз представлял – каково это – упасть с четвертого этажа, разбившись о мрамор. "EVERYTHING WILL BE ALRIGHT, – демонически пелось в песне, EVERYTHING WILL TURN OUT FINE". Может то, что поётся в ней правда? Может действительно, прыгнув в эту бездну всё будет alright. Ведь я – Энлиль, у меня есть крылья. Нужно лишь успеть расправить их, до момента, как я столкнусь с землёй.       Но проверять это, я, конечно же, не стал.

***

             Весь оставшийся день прошёл довольно уныло. Череда скучных уроков, не было ничего интересного, так что даже и говорить об этом не стоит. Учебный год только начинался, поэтому на дом нам практически ничего не задали. И я решил наведаться к своей двоюродной сестре, которая жила в Тарбском районе, что был примерно в трёх остановках от Вавилона.       Тем более, что я нёс ей новое слово, в качестве дара. Дело в том, что мы обменивались с нею всякими разными причудливыми словечками, которые либо придумывали сами, либо где-то услышивали.       Не могу точно сказать – был ли дефицит в этих словах, но только обменивались мы ими не так уж и часто, как хотелось бы. Уж точно не каждую встречу. Иногда мне помогал поэт Бездомный – слегка свихнувшийся бедолага, который продавал слова. Так, например, он продал мне два занятных словца: "бобровь" – бровь бобра и слово "бобрейшина" – что-то по типу старейшины у бобров. Причём, продал их за дорого, но оно стоило того. Правда эта формула:

бобёр или бобр + слово X = бобр[X]

довольно очевидна и универсальна, а потому все остальные слова с основой "бобр" я у него уже не покупал.

***

      Каждый раз, когда я ехал в автобусе, у меня в голове крутилась одна и та же песня Соломенных Енотов "Ох, было дело в мае, я ехал на речном трамвае". Вот и в тот раз, на пути в Тарб, я мысленно проигрывал её. "И трамвай был наполнен отборным зверьём, как будто бы Ноев ковчег". Хоть я ехал и не на речном трамвае, а на автобусе, и был не май, а сентябрь (что почти то же самое), одна вещь оставалась неизменной – это наполненность транспорта отборным зверьём. Меняются времена года, меняются эпохи, средства передвижения, песни, языки, слова, но что-то остаётся неизменным. И это что-то – люди. Хотя, как знать, возможно и они меняются. Ведь не может же быть так, чтобы всё вокруг менялось, а мы –нет.       Первый месяц осени практически неотличим для меня от последнего месяца весны. В детстве я даже путал эти времена года, хотя различия очевидны: осень – время увядания всего и вся, это время сна и смерти; а весна – это период расцвета, рождается новое, просыпается обновленное старое. Так что путать их – всё равно что путать жизнь и смерть, но может быть в детстве оба этих явления не так уж и различимы друг от друга. Ведь ребенок ещё не успевает познать жизни, а не познав жизни – не познать и смерти. Я и сейчас не особо-то осознал смерть, и не особо ещё вкусил жизнь, но весну с осенью давно уже перестал путать.       Мою сестру, пускай она будет зваться здесь Мелюзиной, можно было бы описать так, как описывается большинство девушек её возраста (ей было столько же, сколько и мне). Следовало бы обозначить её цвет глаз и волос, её рост, наличие или отсутствие веснушек, ямочек на щеках, родинок и так далее. Затем я должен бы был назвать какие-то особые, свойственные только ей, черты, чтобы у читателя сложились чёткие ассоциации слова "Мелюзина" с тем, описанным мною образом, чтобы читатель мог чётко увидеть за тем набором букв, составляющим её имя, – человека.       Но я, пожалуй, намеренно не стану этого делать, оставив её образ призрачным.       – Очокочи!       – Что это? – спросила Мелюзина.       – Новое слово.       – И что оно значит?       – Человек-козёл. Это персонаж из грузинской мифологии.       – А, поняла. Смешное слово. – равнодушно сказала она.       – Да, конечно, не самое смешное. Но почему бы и нет? А ты нашла что-нибудь новое?       – Пока нет. Но, думаю, к следующему разу я подыщу что-нибудь. И оно будет лучше, чем это твоё... Как оно там?       – Очокочи!       – Да, точно! Вообще, это читерство – называть слова из мифологий. Я тоже могу вычитать какое-нибудь смешное имя. Что-нибудь по типу Ёбосан – злой дух японца в корейском фольклоре, который в обличии красного перца совращал молодых женщин.       – Мне кажется, они могли бы сдружиться с Очокочи.       – Хах, возможно. Но им бы воспрепятствовала география. Где Грузия и где Корея?       – Ты знаешь... – немного задумчиво ответил я, – мне кажется расстояние – не помеха для богов и всяких там духов.       – Так-то оно так, но если Очокочи захочет слетать к своему другу Ёбосану, то, скорее всего, ему придется пересечь воздушное пространство каких-то более авторитетных богов, которые его собьют.       – Ну, возможно, ты и права.       Всё это время мы сидели с нею на кухне. Я – за столом, пил чай с печеньками, то были домашние овсяные печенья, посыпанные пудрой и корицей; Мелюзина сидела на диванчике, что стоял чуть сбоку от стола, прислоненный к стене. Вдруг она встала и куда-то ушла, по-видимому, в свою комнату, потому что через пару минут она снова вернулась на кухню с большою стопкой бумаг – её рукопись.        – Я написала всё это за два дня. Здесь сто тысяч знаков. От названной цифры я чуть чаем не подавился. Нет, конечно, сто тысяч символов за два дня – это вполне реально. Но у меня не набиралось столько и за месяц. До того момента, как Мелюзина преподнесла мне свою рукопись, я очень гордился тем, что незадолго до этого смог написать сорок тысяч символов за неделю.       – Ты должен будешь всё это прочитать. – сказала она, размахивая листами.       – Ты издеваешься?       – Немо, я ведь не прошу, чтобы ты прочёл всё за один присест. У тебя будет достаточно времени. Да и потом, это ведь не такой уж и большой объём.       – Ладно.       Я не спрашивал её: о чем была эта рукопись, поскольку она писала всегда в одном и том же жанре – средневекового фэнтези. И она постоянно рассказывала о своём намерении написать фанфик по третьим героям, правда потом она решила, что ей тесновато во вселенной героев, да и лором, насколько мне было известно, она владела не так уж и хорошо. Как бы то ни было, рукопись была не то фанфиком по героям, не то просто текстом, вдохновленным этой игрой.       Мы ещё немного поболтали. Она спросила меня о моих работах, я рассказал ей про "Кровососа". Когда уже стало темнеть, я поехал домой.       Из окон автобуса виднелись дома, довольно унылые на вид. Тарбский район вообще был не из самых благополучных. Потом мы проехали мимо гаражного кооператива – то место, где вам вряд ли хотелось бы оказаться посреди ночи, однако было в нём что-то притягательное, что-то по-летнему манящее. Эти гаражи остывали от летней поры медленнее всего, по крайней мере мне так казалось, стоило только взглянуть на них, как тут же возникали тёплые ассоциации из той эпохи, в которой я никогда не жил.       Реликтовые сооружения, подобные римским развалинам в средневековом мире. Конечно, не столь прекрасные, а, скорее, даже наоборот, но всё же несущие в себе отголоски утраченного времени.