...

      Эми, положив одну руку на свой едва заметный животик, мирно спит рядом с Шэдоу. Тишину спальни нарушает лишь её дыхание и звук поправляемого время от времени одеяла.       Фото, сделанное во время УЗИ, всё ещё лежит на тумбочке. Алые глаза Шэдоу уже в сотый раз за день задерживаются на этом зернистом чёрно-белом изображении, а слова врача эхом повторяются в голове: «Поздравляю, это девочка».       Эми плакала от счастья и сжимала его руку так сильно, что Шэдоу искренне думал, что она её сломает. Практически сразу она начала рассуждать об именах, о подходящих цветах в детскую комнату и миниатюрных платьишках и бантиках. Её радость была такой заразительной, что Шэдоу волей-неволей, а тоже был приятно взволнован. Но сейчас, будучи в тишине их спальни, реальность давит на него, словно тяжеленное одеяло.       Он месяцами знал, что у них будет ребёнок. Он придерживал иголки Эми, когда её тошнило по утрам, наблюдал, как меняется её тело, но теперь, когда они узнали пол ребёнка, реальность будто обрушилась на него настолько внезапно, что он чувствует себя оторванным от этой самой реальности.       «Она будет надеяться на меня, — думает Шэдоу, неосознанно сжимая руками простыни. — Она будет доверять мне, уверенная в том, что я знаю, что делать».       Но как он может знать, что делать, если он практически ничего не знает об отцовстве, и ему тяжело понять концепт этого из-за эмоций, которые стремительно меняются в зависимости от его настроения и количества гнева, испытываемого за день?       Джеральд Роботник. Одно только имя вызывает в груди Шэдоу противоречивые чувства, сравнимые с нестихаемой бурей.       В каком-то смысле Джеральд был отцом для Шэдоу. Он создал его, фактически воспитал, даже называл «сыном». Но каким отцом он был на самом деле?       Иногда Шэдоу вспоминал светлые мгновения с ним: ласковые руки, проверяющие его здоровье, гордость в глазах мужчины, когда Шэдоу осваивал новый навык, его терпеливые объяснения всего на свете любопытному, только пришедшему в себя Шэдоу.       Но иногда Шэдоу был не в силах избежать более тёмных воспоминаний. Джеральд был готов использовать его как инструмент, будто он оружие, а не ребёнок, которому нужна любовь и забота. Он предал его и использовал его воспоминания и горе против него, извратив его любовь к Марии в нечто разрушительное.       Джеральд хоть когда-нибудь заботился о нём по-настоящему? Или Шэдоу всегда был для него просто экспериментом, средством для достижения цели, с которым обращались нежно и ласково только для того, чтобы гарантировать его преданность?       Множество вопросов терзали его годами, и сегодня все они кажутся как никогда важными. Как он может верить, что станет хорошим отцом, когда даже своего собственного он никогда не мог понять?       Эми легонько шевелится во сне, и Шэдоу инстинктивно тянется, чтобы смахнуть с её мордочки выбившиеся из пучка иголки. Она бесчисленное количество раз говорила ему, что он будет прекрасным отцом, ведь она видит, как яростно он защищает тех, кто ему дорог, что он безоговорочно предан и на самом деле очень мягок и нежен.       Но Эми никогда не задавалась вопросом: была ли любовь реальной или манипулятивной. Это не Эми тратила годы на размышления о том, действительно ли учёный заботился о ней или он просто вёл какую-то свою очень долгую игру. Не она просыпалась по утрам, ненавидя отца всеми фибрами души, а к вечеру ловила себя на мысли, что скучает по нему.       Вдруг она ошибается? Вдруг яд, которым Джеральд травил его, каким-то образом испортит его способность любить свою дочку так, как она того заслуживает?       Шэдоу легонько касается рукой живота Эми, чувствуя тепло её кожи через ткань одной из его рубашек, которую она «позаимствовала» (не то чтобы он возражает, она очаровательно выглядит в его одежде).       Под его ладонью, в собственном защищённом мире под сердцем матери, спит его дочь, которая ещё не знает, что её отец сломлен настолько, что он не знает, как это исправить.       Эми снова шевелится, в этот раз более осознанно, и её глаза открываются. Она медленно моргает, привыкая к темноте, прежде чем находит его взгляд.       — Прости, — бормочет Шэдоу, начав убирать свою руку, — я не хотел тебя разбудить.       — Это не ты разбудил, — шепчет Эми и накрывает его руку своей, мягко улыбаясь, — а она.       Глаза Шэдоу слегка расширяются.       — Ты можешь её чувствовать?       — М-м-м… — её улыбка становится теплее. — Я чувствую лёгкое трепетание, как будто она здоровается. Она ещё слишком маленькая, чтобы ты мог почувствовать её, но она здесь. Она реальна.       Эти слова поражают его сильнее, чем следовало бы. Их дочь двигается и даёт о себе знать, пусть даже и только для Эми пока что, а он слишком парализован страхом, чтобы порадоваться этому чуду.       Эми, должно быть, замечает его смятение, потому что её улыбка становится более серьёзной, более понимающей.       — Эй, — тихо зовёт она, переместившись так, чтобы дотянуться и обхватить его лицо свободной рукой, — поговори со мной. Что у тебя на уме?       Шэдоу инстинктивно наклоняется к её прикосновению, находя утешение в тепле её ладони на своей щеке. На мгновение он думает о том, чтобы списать всё на усталость или стресс из-за работы. Но Эми знает его слишком хорошо, чтобы поверить в это, и беспокойство в её взгляде заставляет его захотеть быть честным с ней.       — Что, если я буду таким же, как он?       Эми не нужно уточнять, о ком он говорит. Она достаточно слышала о Джеральде Роботнике, чтобы понять весь клубок горя, обиды и замешательства, которые испытывает Шэдоу всякий раз, когда дело касается его создателя.       — Не будешь, — говорит Эми с тихой уверенностью. — Знаешь, почему я это знаю?       Он качает головой, не в силах вымолвить и слова.       — Потому что сейчас полночь, и вместо того, чтобы спать, ты терзаешь себя гипотетическими сценариями того, как ты можешь подвести нашу дочку, которая ещё даже не родилась, — её улыбка становится нежной, понимающей. — Ты уже беспокоишься о том, как быть отцом, которого она заслуживает, а это значит, что ты уже лучше, чем ты думаешь.       Шэдоу чувствует, как напряжение в его груди начинает ослабевать.       — Но что, если этого недостаточно? Что, если я сделаю неправильный выбор?       — Тогда в следующий раз ты сделаешь другой выбор, — просто говорит Эми. — Любовь не обязывает быть идеальным с самого начала. Любовь — это значит стараться быть лучше, чем ты есть сейчас. К тому же ты не будешь один. Мы команда, помнишь? Когда ты не будешь знать, как поступить, мы разберёмся с этим вместе.       Некоторое время они лежат в уютной тишине, рука Шэдоу всё ещё лежит на животе Эми, и он чувствует тепло её тела и ровный ритм её дыхания. Постепенно неподъёмный вес его страхов становится легче, но ему на смену приходит то, в чём он почти боится признаться.       — Эми? — тихо зовёт он.       — М-м?       — Мне всё ещё страшно.       — Это нормально, — отвечает Эми, её голос снова становится сонным. — Это значит, что тебе не всё равно и ты заботишься. А забота — самая важная часть родительства.       Дыхание Эми становится глубже по мере того, как она проваливается в сон, но Шэдоу остаётся бодрствовать, и его рука всё ещё защищает их дочку. Страхи не исчезают полностью — он подозревает, что они никогда не исчезнут, — но они и не кажутся больше непобедимыми. Эми права; он не будет справляться со всем в одиночку. Какие бы испытания ни ждали его впереди, какие бы ошибки он ни совершил, Эми будет рядом с ним и поможет ему ориентироваться в неизведанных водах родительства.       Лунный свет продолжает рисовать нежные узоры на стенах. Шэдоу представляет, как те же самые узоры будут танцевать по стенам детской, когда он будет убаюкивать свою дочку.       Этот образ наполняет его тем, что очень напоминает надежду.