Первый разговор

Ким Ли держала в руках блокнот, который казался слишком большим для её тонких пальцев. Она сидела прямо, как учили в университете, но глаза всё равно выдавали её — немного взволнованные, как у тех, кто стоит на краю чего-то большого и нового. Её голос — мягкий, как шелест бумаги, — прозвучал впервые: -Сеньор Гевара, вы не против, если я задам пару личных вопросов? Он смотрел на неё с едва уловимой усмешкой. Сквозь гущу табачного дыма и линий, прочерченных годами на лице, угадывался человек, который видел слишком много. И всё же сейчас в нём что-то смягчилось. Осторожность — как у воина, впервые сбросившего оружие перед незнакомцем. -Задавай, — ответил он, немного хрипло. Его испанский звучал резко, но в нём не было злости — только усталость, приправленная интересом. Ким опустила взгляд в блокнот, потом снова посмотрела на него, глаза в глаза. Он заметил, как у неё дрожит ресница. -Почему вы выбрали путь революции? Он долго молчал. Ответ был давно готов, отточен для прессы, политиков, союзников. Но сейчас, почему-то, вырвался другой. -Потому что не смог остаться равнодушным. Потому что однажды увидел, как ребёнок умирает от голода, и понял, что моя жизнь не стоит ничего, если я ничего не сделаю. Она кивнула — не в знак одобрения, а будто почувствовала это на каком-то ином уровне. Потом — следующий вопрос. Осторожный, но всё же смелый. -А вы когда-нибудь жалели? Глаза Че прищурились. Она не знала, как много боли может спрятаться в тишине. Ответа не последовало сразу. Он снова закурил, дым окутал их обоих лёгкой завесой, как будто делая этот разговор отдельным от остального мира. -Бывает, просыпаюсь среди ночи… и не понимаю, где нахожусь. Тогда — да. Жалею. Но это проходит. И тут Ким улыбнулась — так искренне, что он вдруг почувствовал себя не героем интервью, а кем-то вроде человека. Просто человека. В ту минуту Че понял: он попал в ловушку, которой не ожидал. Ловушку её спокойствия, юности, этого удивительного сочетания уверенности и мягкости. Он ещё не знал, что этот разговор изменит его. Он просто почувствовал — где-то в глубине, между рубцами прошлого и пеплом сигарет — что-то началось.