Часть 1

Сначала ты маленький мальчик из далёкого и серого волгоградского захолустья, дышащий дымом и боящийся грозного каменного лика Родины-Мать, величаво возвышающейся над невысокими гаражами и твоей душной гнилой пятиэтажкой. Ты, как и все дети, ходишь в самую обычную школу, ешь самый обычный хлеб и носишь самый обычный красный пионерский галстук. Тебя по-обычному не любит твой отец и после школы ты идёшь за гаражи драться с такими же обычно нелюбимыми отцами мальчиками. А над вами все та же грозная тень Родины. И кажется, что ненависть — самое страшное проклятие. Страшно, когда тебя ненавидит собственный отец, но намного страшнее, когда тебя ненавидит сама судьба. Через несколько лет ты уже выше, взрослее, шире в плечах и холоднее во взгляде, но ты всё ещё мальчик. Тебя и точно таких же мальчиков добровольно-принудительно отправляют в Афганистан. В Кандагаре жарко и грязно, всегда пахнет едким дизелем, порохом и гнилью жженных тел, но даже там, падая в пыльный песчаный окоп чужой страны, ты чувствуешь эфемерный клинок Родины-Мать над своей головой. Ты пока не знаешь, указывает ли она путь или собирается тебя публично казнить. Ты не знаешь, за что конкретно борешься и не знаешь, выиграете ли в этой войне. Ты всего лишь мальчик — пока что ты вообще ничего не знаешь. Но всё равно обещаешь вернуться в нелюбимый родной дом, когда война закончится. К нелюбимому отцу, к нелюбимой душной квартире на пятом этаже, к низким гаражам и к Родине, чей каменный лик до сих пор вызывает в груди тот мрачный трепет и глубоко вкоренившуюся в мысли привычку покорно склонять над карающим мечом голову. Но, как это обычно бывает, — война никогда не заканчивается. В Пандшерском ущелье ты теряешь почти всю команду и вдруг понимаешь, что больше никуда не вернёшься. Впрочем, траур совсем недолгий, твои павшие товарищи — чьи-то отцы, братья, внуки, чьи-то нелюбимые отцами мальчики — были для тебя очередной колонной из сотни и тысяч других колонн. Жизнь продолжается. Восходит Солнце, гудят БТР, эфемерная тень от клинка Родины падает на ваш небольшой лагерь и палатки горчичного цвета. Три мальчика из ближайшего кишлака торгуются с вами — тоже, на самом деле, пока просто тремя мальчиками. Два твоих друга-на-сегодня очень голодно смотрят на слипающиеся в корзинке фрукты — тебе лично все равно, но ты бы съел хурму. Подросток стучит счетами, пока твой товарищ — уж иногда больно язвительный и какой-то весь из себя скользкий тип с южным акцентом — кидает на брезент помятую банку сгущенки без этикетки. «За это — шесть штук, чтоб без гнили. И вон ту, с кунжутом, лепешку». Мальчики переглядываются и самый старший — тот, что со счетами — снова смотрит на них своими стариковскими мутными глазами. «Это сладко. Это — хорошо. Но мало». Товарищ хмурится. «Слушай ты, Абдулладин…» Мальчик помладше тут-же делает шаг назад, едва заметно одергивая счетовода за рукав выцветавшей рубахи и многозначительно кивая в твою сторону. Все молчат несколько секунд, а потом дети шёпотом переговариваются на фарси и старший наконец согласно кивает. Ты лично знаешь, что они в ужасе. Детей всегда тянет к всякой жути, да? Страшно, но уж больно интересно глянуть на того самого советского «комбата». На самом деле ты пока всего лишь сержант, но детям очень сложно объяснить все тонкости офицерской культуры; они не знают званий, но знают, что старики в их деревне называют тебя дьяволом и что позавчера ты оторвал крышу вражескому БТР, махнув рукой — им это наверняка рассказал тот тощий пацан, ныне жмущийся за старшим и подозрительно долго смотрящий на твой жетон. Ты поправляешь ворот и отворачиваешься. Сегодня вечером у вас вкусный ужин, а послезавтра уже не будет ни кишлака, ни мальчиков, ни того типа с южным акцентом. А послезавтра у тебя уже бинтами обмотано лицо. Послезавтра ты не мальчик — ты старик. Но в этом снова нет ничего слишком страшного — люди рождаются и умирают; кого-то методично расстреливают «духи», вылетевшие из засады, кто-то пытается выбраться из горящего БТР, обугленной костью цепляясь за твой рукав, а кто-то гниёт в пустой волгоградской пятиэтажке от голода и скарлатины — исход всех переменных прискорбно одинаков: жизнь к земле, смерть к земле, прах к земле. Всё человеческое и не очень будет лежать, гнить и разлагаться там, пока не сольется с плодородной почвой и не вырастет цельным душистым букетом. Единственное упущение — в афганском песке с трудом растут цветы, оттого тебе и твоим товарищам уготована участь безмолвного пепла и не догоревших в пламени осколков зубов. Все ваши страхи, надежды, мечты, желания, вся ваша большая дружная братская могила теперь вполне неплохо помещается в твою пустую флягу. Очень интересный способ хоронить близких, ты не находишь? Через две недели ты высыпаешь пепел в песок и набираешь туда воды из колодца. Жизнь к земле, смерть к земле, прах к земле. Пепел разносит по ветру, и он смешивается с пустынными холмами, песчинками забивается в волосы и одежду, неприятно поскрипывая на зубах и под подошвой военных сапог. У тебя нет времени на скорбь, но ты думаешь и, наверное, чуть менее печально становится от мысли, что никто из них, в конце концов, не был хорошим человеком — на войне ведь нет хороших. На самом деле, похожее заключение, которое ты услышал от своего мудрого и дорогого товарища Фёдора, звучала немного иначе. Фёдор ведь сказал вполне простую истину: «На войне нет ни хороших, ни плохих». Но ты снова решил что-то себе сам додумать, потому что, как бы сильно не уважал своего дорогого товарища за его опыт и великодушие, ты знаешь, что плохие люди всё-таки есть. Ты плохой человек, ты знаешь. А ещё однажды Фёдор сказал, что все мировые проблемы человечества от того, что отцы не любят своих сыновей — их нелюбимые мальчики становятся побочным эффектом мужского презрения, сублимации, страха перед собственной слабостью, — их нелюбимые мальчики становятся деспотами, тиранами и диктаторами. «Франсиско Франко, Робеспьер, Нерон,» — Фёдор был очень начитанным человеком, — «Наполеон, Саддам Хусейн, Муссолини, Гитлер». От мысли, что у тебя изначально не было ни шанса стало легче — рядом с Фёдором так всегда. Ты уверен, что этот старый добрый доктор тоже видел свою долю обезглавленных младенцев и изнасилованных войной подростков, но, по какой-то причине, не стал плохим человеком. С трудом его можно назвать и хорошим, но он намного ближе к подобному амплуа чем ты, твоя новая команда и все те тысячи тысяч колонн, бездумно движущихся по конвейерной мясорубке войны. Жестокость не нуждается в оправдании, если она системна. И ваша рафинированная судьба, облечённая в сталь клинка Родины, не требует провиденциального прощения — только удара.