Будто в каждом по два зрачка

Вечер. Стрелка на циферблате старых часов «Янтарь» медленно приближалась к одиннадцати часам вечера и сорока пяти минутам. Главный оперуполномоченный снова вернулся из отдела по раскрытию убийств, грабежей и разбоев МУРа после окончания рабочего дня, как и профессор из университета. Но Латте уже была дома. К слову, о доме... Миндаль пускай и не был человеком, чья работа может заставить его вести кочевой образ жизни — постоянно проживать в отелях, меняя города, страны, а может, и континенты — он, наоборот, имел постоянное место жительства — двухкомнатную квартиру, однако всё же она зачастую была тихой и безлюдной, так как дни и ночи он проводил на работе. Когда у него появилась Грецкий Орешек, ситуация стала лучше — квартира наполнилась вечерними и утренними разговорами, детским смехом. Но атмосфера настоящего дома потихоньку угасала, стоило Орешку вдруг отправиться на ночёвку к подруге. И, стараясь окружить себя всевозможными делами, обложиться документами, Миндаль всё же невольно наталкивался на мысль, что ему одиноко. Сейчас же о присутствии в доме Латте напоминали, например, запах свежезаваренных травяного чая и кофе (они предпочитали кофе чаю, но всё же пили разные напитки по настроению); открытые окна, откуда доносились разные звуки — рёв моторов машин, голоса людей, которые обсуждали что-то, пока гуляли по проспекту, куда выходили окна. Также о присутствии Латте напоминала и включенная старая радиола «Латвия» , откуда сейчас доносились тихая, плавная, приятная и тягучая мелодия и нежный женский голос. Как подметил бы Миндаль — да и Латте уже успела наслушаться пластинок советской эстрадной песни, потому могла определить — голос Майи Кристалинской: «У тебя такие глаза , Будто в каждом по два зрачка. Как у самых новых машин...» Дверная ручка входной двери повернулась вниз под весом руки. Он вошёл в квартиру призраком и закрыл её на замок. Он мог заговорить, но как-то не хотелось. Опустошённый после рабочего дня, он вдруг уловил аромат свежего травяного чёрного чая с добавлением бергамота и липы, такого же свежего кофе, почувствовал лёгкую прохладу из приоткрытого балкона и окон, и, наконец, услышал пленительную своим спокойствием песню. И понял, что вот он, дом. «По ночам из шоссе, в шоссе, Пролетают машины, шумя Двумя парами фар...» Всё, что смог сделать Миндаль — приоткрыть дверь рабочего кабинета, поставить чемодан, а затем вымыть руки и переодеться из деловых рубашки, галстука и брюк с подтяжками в клетчатые штаны и рубашку одного из оттенков коричневого цвета, носки, затем приоткрыл дверь уже в спальню, где находилась женщина, и медленно вошёл, стараясь не нарушить этого хрупкого и незнакомого чувства уюта. Мужчина сел рядом с ней и они оба, не проронив ни звука, посмотрели в глаза друг друга. «У тебя двойные глаза. Их хватило б на два лица. И сияет весь океан От помноженных на два глаз.» ...смотрели в глаза друг друга и медленно тонули. Детектив — в кофейной гуще, мягко уравновешенной, разбавленной молоком, цвета которой были радужки Латте, а профессор — в небе. Глаза детектива, прищуренные, серо-голубые, под натиском нахмуренных бровей, напоминали ей небо, застеленное тучами. Но профессор прекрасно знала, что стоит ей сказать доброе слово, поцеловать его в висок, провести пальцами по его щеке, и небо в глазах главы отдела по чрезвычайным магическим ситуациям засияет. «Понимаешь, твои глаза Двух земных полушарий карта. Ты когда закрываешь их, Погружается на ночь экватор. А когда их прошу открыть я В них два полюса голубых В миг открытья...» Миндаль закрыл глаза и откинулся головой на, как ему показалось, спинку дивана, Обладательница карих глаз мягко улыбнулась — он настолько заработался, что и не заметил, что его голова лежит на её коленях. А Латте смотрит на то, как он обретает незнакомый, несвойственный в силу особенностей профессии, покой. На то, как при вдохе плавно вздымается и опускается его грудь, на, кажется, даже сейчас нахмуренные брови, которые медленно расслаблялись, и на мимическую морщинку на лбу, над носом, которая появилась вследствие вечных нервов, переживаний, которые всегда скрывались за некоторой ворчливостью, невозмутимостью, рассудительностью и молчаливостью.