Часть 1

— Ты живёшь в моём доме, я твой государь, и до сей поры ты должен исполнять мою волю! — слова отдались громом по Ивану; он поднял глаза, когда внезапный удар по столу заставил вздрогнуть. Внутри трепетало от несправедливости: — Отец, я не пойду в дозор с этим… Страусом Хвастливым! Ты понимаешь, что будет?! — Муромец младший всё тщетно пытался вразумить родителя. Но, кажется, то было настолько бессмысленно… — Батя! — рыкнул он напоследок, перехватывая руку отца. — Послушай же ты меня! Год прошел с момента спасения Белогорья от гнёта правления Добрыни да Варвары. Казалось бы, это прекрасно. Всё должно быть прекрасно, но нет! Стоило только богатырям спастись из плена морского, так началось… Иван чётко помнил тот день: В ворота города строем вошли витязи бравые, которые по силе и удали не уступали никакой погани проклятой. Такие сильные и отважные, глаза-то огнем победным горели! Иван, стоя на возвышении, подле отца, приобняв Василису, нервозно оглядывал и встречал каждого пришедшего и старался запомнить всех. Отец-то его знал каждого и показывал, говоря о том-то, том-то… «Гляди, Ванюш. Это Микула Селянинович, Вольга Святославович, а за ними вон Дунай Иванович…» — он указал на каждого поочерёдно, после посмотря на сына, который ради приличия всё-таки кивнул. Но глаза выдавали его изумление и шок скорее… «А что их так много-то…?» — единственное, что тогда удалось всё же выдохнуть, бегая глазами от одного к другому. Благо, Василиса была рядом; она-то и успокаивала его, как могла. Нет, он, конечно, знал и понимал, что их будет столько, но внутри надеялся на то, что высшие силы смилуются и не заставят его пожимать руку и обниматься с каждым. Обнимали они явно с восторгом оттого, что он – сын Ильи Муромца, спасший их, отчего, вероятно, кости его рёбер ежеминутно скрипели и предупреждали, что может случиться в порыве богатырей выразить свою благодарность… Но расстраивать приобретённого отца Иван не желал и стойко (быть может, и не очень) терпел. В своих излюбленных черных джинсах и водолазке, он сильно выделялся однако. Но это была не такая уж проблема. Знали, что он с Другого мира. Шедшие к ним, сначала кланялись до земли его отцу, что немудрено. Князь ведь! Затем к самому Ване; перед тем, как принять благодарность парень судорожно сглатывал и выдавливал из себя самую-самую «искреннюю» улыбку. Разумеется, Иван был рад, что именно он спас всех и каждого в Белогорье, спас сам город. Но… Эти традиции и правила с самого начала не понравились ему. Внезапно негромко, но слышно залепетала Василиса: «Вот он! Вот он!» Иван не успел поинтересоваться «Кто он?», как к ним вышел следующий богатырь, от которого било ярким светом. Буквально. В латах, в красном тканом кушаке. Доспехи его так и сияли, что отражение своё увидеть можно было. Весь при параде. Подошёл он, шлем снял, кудри золотые мягкие взору открыл, позади люд ахнул; сам он улыбнулся, довольный произведённым эффектом. «Здрав будь, Великий государь!» — склонился сразу же. «Здравствуй, Финист Ясный Сокол!» — отвечал Илья Муромец, взяв того за плечо. Сам Ваня неоднозначно поводил по нему взглядом, «Финист Ясный Сокол»? Что ж, допустим. Ну, хоть не какой-нибудь Ставр Годинович… Запомнить легче будет. Затем Финист поспешил и к Ивану. Только взоры их столкнулись, так увидал в нём Муромец лишь насмешку и предвзятость. Глаза цвета неба излучили огромную надменность. Ваня сощурился, но протянул руку для знакомства, Финист вяло в ответ, опосля отозвался: «Некрепка твоя рука Богатырская… Как ж Добрыню, аспида этого проклятого, одолеть сумел?» Затихли все вмиг, косясь на оторопевшего Муромца. Финист сжал руку Вани крепче, уголки губ его вздёрнулись вверх. «Добрыня пал не от силы моей руки, а от силы моей неотразимой харизмы!» — народ залился смехом; вряд ли кто-то понял значение слова «харизма», но это было лучше, чем ничего. Иван лишь подмигнул и Сокол Ясный, выпрямившись и дернув плечом, скрылся в толпе… А дальше дозоры… Чёртовы дозоры в пять утра! Где, похоже, Финист — один единственный догадался, что силы, что питает всех остальных витязей у него нет. На том и подколы пошли, но Ванька, не пальцем деланный — не такое проходил… В зале приема царил полумрак, рассеиваемый лишь мерцанием огня в огромном очаге. Стены, сложенные из бревен и обитые грубым сукном, хранили тепло и запах смолы. Вместо фресок их украшали вышитые полотенца с геометрическим орнаментом и иконы в серебряных окладах. Пол, устланный шкурами животных, приглушал шаги. Вдоль стен тянулись широкие лавки. В центре зала стоял массивный дубовый стол, за которым собирались князь и его дружина для решения государственных дел. Здесь не было показной роскоши, но чувствовалась основательность и сила. Сила правителя государства. Как по щелчку Иван вдруг опомнился и помотал головой: — Батя, я с ним парой слов обмолвиться не могу, а ты мне предлагаешь с ним идти в дозор?! — сие не укладывалось в сознании бедного парня. Он-то, по дурости, наверное, сперва думал, что ему, как спасителю государства, будут некие поблажки, с учетом того, что он сын самого князя. Однако, к нему было придирок больше, чем, так называемых, поблажек. Отец его давно прознал, что дела в Белогорье его сына не очень-то интересуют; ему бы волю дай, так будет в Другом мире отсиживаться! — Я не пойду! — зарёкся твёрдо; на возмущения отца Иван старался не реагировать. — Иван, я не предлагаю, я приказываю. — сталь и злость в голосе Илья не скрывал. — Приказы княжеские не обсуждают, а исполняют! Парень побагровел и выдохнул. Кулаки сжались до побеления костяшек. Что обманывать? Он ненавидит Финиста! Ненавидит! Ненавидит в нём всё: лицо, повадку, каждое его движение вызывает лишь гнев и пробуждает тёмное в Иване. — Батя! *** Входная дверь избы хлопнула сильно; Иван тяжело вошел и сел на диван, даже не разувшись, зачем? Всё равно сейчас отправляется… Представить бы, что в Москву, однако, тут беспощадная реальность… Белогорье. Уговорить отца не удалось: мольбами, истеричными высказываниями о том, какой Финист нарцисс; а ведь он действительно нарцисс… Отец выставил его за дверь, пригрозив, что ежели ослушается, в темнице пару деньков посидит, мысли, так сказать, в порядок приводя. Из горла вырвался глухой звук и Ваня ударил кулаком по обивке дивана; так обидно стало. Князь им двоим поручил этой ночью, за день до игр богатырских, обойти весь лес города на случай опасности… Нечистой там какой иль же просто разбойников лихих. Да они там скорее друг друга перебьют не хуже разбойников! Их, как самых смелых и умелых, выдвинул Князь, поручая задание утихомирить нечисть, не давать слабину. Потому как: «Стоит только почуять этой погани слабость богатырскую, то взбунтуется — не остановишь!» Белогорье спасли, да опасность новая настигнуть может. Расслабляться нельзя. — М-м-м… — цедил парень, откинувшись на диван. И была бы не такая проблема, с кем хочешь мог пойти, но не с Финистом! У Муромца возникло ощущение того, что отец специально хочет его подальше сослать, словно он ему мешает чем? Голова гудела от мыслей. Тук-тук… В дверь постучали. Иван быстрым движением отключил портативную колонку, до этого баловавшую его успокаивающей музыкой. — Войдите… — еле слышно отозвался Ваня, до сей поры пропадавший в западне собственных мыслей. Дверь с неприятным скрипом поддалась и до парня дошел веселый голос: — Ванька Муромец! А ты что кислый такой? Али не рад государству службу сослужить? Финист… Иван поднял голову и стеклянным взглядом прошиб Сокола; на нём алела рубаха-косоворотка из грубого сукна и плетеного пояса, золотом (как всегда) отливали доспехи. Стоял подбоченясь, казалось, радостный ситуации, что они с Иваном идут вдвоём, а значит, и посмеяться над младшим княжичем удастся вдоволь. — Ой, Страус… Служба-служба… Это всё здорово, конечно… — решил чем-то занять паузу Иван. — Если приносит удовольствие. А я даже в Москве сумел от армии откосить… — парень заметил, как Финист только бровь вскинул. Ваня, улыбаясь, сразу приписал победу себе, так как богатырь половины слов не понял. — Сбирайся в путь-дорожку, косатник… — последнее слово Сокол сказал почти неслышно, но Муромец успел обидеться, а потом всё же посмеяться. *** Вышли они поздновато, к вечеру, потому что Иван всё тянул время, хотя вряд ли бы это что-нибудь изменило. А с другой стороны, как это тянул! Взял всё самое необходимое! Половину избы постарался уместить в рюкзаке… Но это упустим. Финист лишь хмыкнул и недовольно поводил глазами, уточняя факт, что им придётся заночевать в лесу, поминутно кидая в Муромца необоснованные предъявы. Ваня лишь голову вздёрнул; раньше он может быть испугался бы, но сейчас привычно что ли? — А чего ты так взъерепенился, Страус? Али боязно в лесу ночном оставаться? — надменно, в принципе, как это делал и Сокол над ним, слегка поязвил Ваня, надевая рюкзак на спину и поправляя серую футболку на себе; через руку была перекинута кожаная куртка. — Мне боязно?! — резкий восклик заставил вздрогнуть. — Да ты небось станешь своей тени шаравшиться! Богатырь… — Финист пихнул Ивана в сторону; яд скользнул в его голосе; Сокол окинул его взглядом. Губы парня приняли прямоугольное положение и зубы обнажились в злобе. — Да и куда в этой кольчуге скудной… — Сокол фыркнул, оглядывая и трогая черную кожанку Ивана; Ваня отвернулся тут же. — Зато, я не буду на себе таскать несколько килограммов ненужного железа. Это так — просто и удобно. — Муромец шагнул за ворота города и вдохнул холодный воздух. — Ну-ну… От стрелы не укроешься, Ванюшка. — лишь предупреждал Сокол до жути высокомерно. Не изменяя себе. Уголки губ Вани поднялись кверху и он усмехнулся без особого желания продолжать этот диалог: — Это смотря какая стрела. Если с запиской о любви, то и не надо! — затравил шутку; они уходили вдаль по тропе, когда Финист распахнул глаза и оцепенел от такого ответа. Ваня только оглянулся на оторопевшего богатыря; в глазах с напускной радостью плясали искорки. — Идём же, Финист Ясен Страус, или ты уже передумал границы охранять? *** Солнце медленно тонуло за горизонтом, окрашивая верхушки сосен в багряные и золотые тона. Длинные тени скользили по земле, превращая знакомые очертания деревьев в причудливые силуэты. Лес затихал, уступая место вечерним звукам: тихому шелесту листвы, уханью совы вдалеке, треску сухих веток под ногами. Финист тяжёлой поступью шел впереди, на готове держа свой меч, а Иван за ним: неуклюже и с томными ругательствами. В воздухе витал густой аромат сосновой смолы, смешанный с терпким запахом влажной земли и прелых листьев. Откуда-то издалека доносился сладковатый дурманящий запах цветущей ночной фиалки. Вечерняя прохлада усиливала ароматы, делая их более насыщенными и глубокими. Ивана начинала раздражать эта бесконечная ходьба. Усталость давала о себе знать, плечи ныли. Он чаще поглядывал на заходящее солнце, надеясь, что Финист скоро предложит остановиться на ночлег. — Финист, долго ещё будем идти по лесу в никуда, а? — отозвался позади Иван, сверля глазами доспехи богатыря. — Скоро так-то солнце зайдёт, в темноте в овраг свалимся какой-нибудь… — Не ной, сын Ильи Муромца. — с бодростью сказал Финист. — Хм… Богатырь… — хмыкнул и повернулся, встречаясь с усталым взглядом Ивана; он, то об корягу споткнётся, то в дерево впечатается случайно, то на муравейник наступит. — Куда мы сейчас идём в такой темноте… — бурчал безустанно под нос Муромец. — Надоело! — вдруг остановился, сбросил рюкзак, показывая, что никуда не пойдёт более; Финист обернулся на него: — Чего встал, как вкопанный? — сощурился и подошёл ближе; только свет луны пробивался сквозь кроны деревьев; он яро схватился за куртку парня, призывая двигаться дальше. — Как дитё малое… — его холодная ладонь неприятно обожгла руку, когда Сокол цепко взял запястье парня, с силой рванул далее. Ваня отшатнулся и встал изваянием: — Дозор… Как будто больше заняться нечем! Только и знай, что волочись по лесам, фиг знает куда. — пробормотал едва слышно; порядком стемнело, куда они пойдут? Финист тяжело и грубо выдохнул, сжимая кулаки: — Какой ж ты… — вдруг произнёс от злости; глаза сверкнули. — Какой? — передёрнул Иван, выступя чуть вперёд. — Ну, давай выдай, я жду! — взоры столкнулись вновь; каждого затуманила тьма внутри. Финист покраснел от гнева, лицо его заострилось, он шагнул к парню и Иван невольно отпрял от массивного витязя, который готов был в любой момент задушить, впечатавшись в дерево. — Ты не достоин своего отца. — прошипел ядом; Ванино сердце кольнуло болью; он продохнул. — Мне было б стыдно за такого сына. Ты и гроша ломаного не стоишь… — злоба жгла его изнутри, словно раскаленное железо. Он чувствовал, как вскипает кровь, как учащается сердцебиение. — Ты лишь сынок Князя… — он криво ухмыльнулся, пытаясь надавить, как будто на рану кровоточащую. — Сын Ильи Муромца, больше никто! — прикрикнул резко Финист, возвышаясь над ним, глядя с высока с таким пренебрежением, которого в глазах других и не сыскать. Ивана с детства закаляли трудности: детдом, нехватка денег, непонимание и непринятие его. Он привык к суровым словам и отсутствию похвалы. Равнодушие окружающих и к окружающим стало для него обыденностью. Услышав это от Ясна Сокола, Иван сначала нахмурился, будто не расслышал. Затем на лице промелькнуло удивление, сменившееся презрительной усмешкой. Он пожал плечами, словно слова Финиста не имели для него никакого значения. — Мне плевать. — коротко бросил он, стараясь скрыть внезапно вспыхнувшую обиду. Внутри, конечно, было не всё равно. Слова Финиста задели за живое, напоминая о его собственном ощущении неполноценности: «Богатырь недоделанный!» — так бы о нём Яга сказала. Но он никогда не показывал своих слабостей. Если только самым близким для него людям. — Радуйся, что у тебя нет такого «сына», как я. Тебе бы со мной точно не поздоровилось. — внутри бушевали злость и обида, но внешне он сохранял спокойствие и безразличие. Финист замолчал, тяжело дыша, его грудь вздымалась от напряжения. Иван стоял, словно получив пощечину. Злоба Финиста словно накрыла его волной, лишая сил. Иван, скрепя зубами, схватил рюкзак, толкнул Сокола и прошёл ещё немного; стараясь скрыть своё волнение. Ему нужно было просто уйти, просто уйти — не слышать его голос… — Иди к чёрту, Страус! Ты ничего обо мне не знаешь… *** Они молча вышли к небольшой реке, тихо журчавшей в темноте. На берегу росла большая ива, под её раскидистыми ветвями можно было развести костер и укрыться от росы. Иван решил, что это идеальное место для ночлега и остановился, глазами прожигая Финиста. Сокол кивнул, скинул с себя щит; тот с глухим звуком ударился о землю. Финист поводил плечами и спокойно вдохнул: — Ступай-ка хворосту натаскай. — приказным тоном отозвался на парня Сокол; меч к себе прижал в опаске. — На то силы хватит? — поозирался он немного по сторонам. — Долго нам ещё здесь быть. — Хватит, можешь не переживать! — наперекор выплюнул Иван; послышалась неприятная усмешка; Ваня скрестил руки на груди, сглотнул и поплёлся в самую темень, прихватив с собой фонарик. Он, конечно, был против и ему совершенно не нравилось, что им командуют, но что-то внутри щипало и заставило его сейчас же удалиться. Хоть дело доброе сделает. В походах от Добрыни и не такое делали, но обычно хворост собирала Яга, а его, как заговорённого спасителя города, не тревожили по таким пустякам. — Славно. Ступай-ступай, богатырь… — Финист легко махнул рукой вслед и ядовито улыбнулся. *** Костер потрескивал, отбрасывая зловещие тени на стволы деревьев. Иван внимательно следил за Финистом, стараясь уловить малейшее изменение в его лице. Он не доверял ему, считал его лицемерным и коварным. Финист, в свою очередь, пристально изучал Ивана, словно пытаясь разгадать его мысли. Он подозревал, что Иван затаил обиду и ждет удобного момента, чтобы отомстить. Они были как два хищника, следящие друг за другом, готовые в любой момент наброситься на добычу. Даже огонь, казалось, горел как-то злобно и неровно, словно отражая их враждебные чувства. Финист сидел дальше от огня, но и ему было неуютно. Он то и дело перекладывал меч с колен на землю, словно нервничал. Словно, вот-вот, и на них нападут, а он, непутёвый, ничего сделать не успеет! Их лица, освещенные отблесками огня, казались жесткими и неприступными. Тишину нарушало лишь потрескивание дров и тихий шелест листьев. Иван подбрасывал веток в костёр, как будто он мог выместить на них свою обиду и злость. Парень немного съёжился от холода, на его смарт-часах было уже за полночь, однако сна ни в одном глазу. — Хворосту, как видишь, набрал. — решил нарушить тягостное молчание Муромец; пауза слишком затянулась. — Могу и больше, если укажешь, какой именно тебе для костра больше нравятся. С запахом ландышей или, может, с нотками хвои? — поднял брови. Но один мускул не дрогнул у Сокола; он не поднял головы, продолжил смотреть на огонь. — Забавно. Следи, чтоб костер не потух. Дело делай, а не лясы точи. — твердо ответил богатырь и меч всё-таки переложил к себе на колени. — Тебе всё так. Шутки да прибаутки. Иван неоднозначно поводил глазами, прижимая к себе рюкзак; он успел вынуть оттуда покрывало, на котором сейчас удобненько сидел, откинувшись несколько назад: — Ой, простите, Ваше Величество. Жаль поклон отвесить не могу! Забыл, что у нас тут лесник-профессионал сидит. — этого явно Финист не понял и поднял голубые глаза; в отражении огня они казались слишком зловещими. — Может, ты и кору дуба умеешь правильно разжигать? — Умею. — единственно бросил богатырь и с слышимым скрежетом обнажил меч. — В отличии от некоторых. — на парня вновь упал высокомерный взгляд. — И что, думаешь, твой меч тебе поможет? — у Ивана спёрло дыхание; он попытался вернуться в выйграшное положение. — Может, лучше бы ловушек понаставил? — Иван, так-то не был уверен, что они набредут на кого, но предложить, всё-таки предложил. — Хотя, о чем это я? Тебе же проще махать железякой, чем думать головой. — покрутил у виска. Финист поднялся и воткнул меч в землю: — Что ты, разумеется. — Финист странно улыбнулся и засмеялся. — Я ж Финист! Ежели придется защищать Белогорье, то я не буду стоять в стороне, как некоторые… — теперь, казалось, пришла его пора. — Ты на что намекаешь, Страус? — громко выдохнул Ваня; поддался чуть вперёд за ним. — А как ж ты Варвару одолеть не сумел, если такой крутой! — воскликнул. — Да если бы не я, вы бы все до сих пор плавали в море статуями каменными! — гордость за это грела душу и Сокол вдруг остолбенел; Муромец же вернулся обратно к костру и поправил покрывало, усаживаясь удобнее. — Что на это скажешь, Страус? Голос Ивана, напомнивший о позорном превращении в камень из-за козней Варвары, словно наступил Финисту на живую рану. Взгляд его мгновенно потемнел. Он обернулся, будто кто-то включил в нём самый, как ему казалось, справедливый гнев. Внутренний зверь, которого он так старательно сдерживал, проснулся, требуя выхода. Финист тут же сорвался с места, словно выпущенная стрела, и вцепился Ивану в грудки. Руки его сжали куртку так сильно, что та, казалось, вот-вот лопнет. Лицо Финиста побагровело, жилы на шее вздулись, а в глазах, обычно сияющих добром, плескалась дикая, неконтролируемая ярость. Злоба клубилась вокруг него, словно темный, зловещий туман. — Финист! — Ваня продохнул еле-еле; Сокол навис над ним, готовый растерзать. Муромец понял: задел. И задел сильно. Из горла Финиста вырвался нечленораздельный рык, больше похожий на звериный оскал: — Замолчи! Не смей напоминать! — прорычал он. Каждое слово было пропитано ненавистью. В его глазах Иван увидел не просто гнев, а первобытный страх и унижение, тщательно скрываемые под маской героя. Великого богатыря! Иван, застигнутый врасплох, почувствовал, как от неожиданности у него перехватило дыхание. Крепкие руки Финиста сдавливали его, а в глазах напротив он видел отражение собственной беспомощности. На мгновение ему показалось, что Финист действительно способен его убить; парень уже не дышал; только пальцами хватил его ладони крепко, готовясь защищаться. — Финист! — вновь крик; нет, не крик, а громкая просьба. Кричать, казалось, слишком грубым тоном сейчас. И вдруг, словно по щелчку, Финист отшатнулся, будто очнулся от дурного сна; он отпустил Муромца, глядя на пальцы с искренним ужасом. Ужас и стыд наполнили его взгляд, сменив ярость. Он опустил руки, тяжело дыша, и виновато посмотрел на Ивана. Покачал головой и поднял её кверху; дыхание было прерывистым, а руки потряхивало. «Нет-нет-нет…» — с губ Сокола срывались односоставные слова; ногти впивались в ладони до боли, приводя в чувства, отбрасывая от себя зло. — Финист, прости, я не думал.! — Ваня сморгнул раз, вскочил и приблизился к Ясно Соколу. — Что тебя так сильно задену… — Иван докоснулся холодных доспехов; Финист не развернулся к нему. — Прости… — едва выдавил из себя он; неуверенно и тихо. Смелый Финист, которого он знал, на мгновение превратился в нечто чудовищное и опасное. — Я не хотел, Финист… — процедил Иван со спины; но напряжение мышц Сокола можно было почувствовать через броню. — Извини меня, я не знал, что… Это очень трагично для тебя. — парень не знал, как подобрать слова — он просто извинялся. Однако, после затих. Тишина, окутавшая их, была тяжелой, давящей, словно каменная плита. Она душила, не давала дышать полной грудью. В ней чувствовалась вина, стыд и страх — призраки бури, оставившие свой след. — Давай-ка уже спать. Пора бы. — молниеносно скомандовал Сокол, став быстро ходить по ареалу их обитания: тушить костёр, стараясь забыть, стереть из памяти этот момент. Тело налилось свинцом, Финист даже не мог смотреть на Муромца, а сам Иван не мог выкинуть из головы образ разъярённого Сокола: голубые глаза, в которых заплескалась ненависть, злоба, ярость — всё одно в сильном порыве гнева. *** — Весь в отца… Копия… — Гнилое яблоко от гнилой яблони… — Ты такой же, как он! Злобный, жестокий, беспощадный! — Кровь не обманешь… — Кровь не водица! Шёпот… Подлый, злобный, навязчивый. Голоса кружились вокруг него, как стервятники над падалью. Голоса нарастали, сливаясь в какофонию обвинений. Финист узнавал голоса крестьян, которым помогал, путников, которых спасал от разбойников, даже тех, кому дарил свое тепло и заботу. Все они повторяли одно и то же, словно заезженная пластинка. Сон сдавил Финиста, как могильная плита. Тяжёлый, липкий кошмар, в котором реальность переплелась с мучительным прошлым. Он видел себя, юного, с белоснежными, ещё не окрепшими крыльями. Но вместо радостного полёта, он чувствовал резкую, нестерпимую боль. Тьма обступила Финиста, вязкая и удушающая, как смола. Он барахтался в ней, пытаясь вырваться, но сон держал его железной хваткой. Это его настоящий кошмар, преследующий всю жизнь… Всю жизнь. — Нет! Нет!.. А-а-а…! — он цедит; противится, но это кажется бесполезным. Силится подняться, отогнать их всех! Не может… Финист пытался бежать, закрыться от этих голосов, но они преследовали его, проникая в самые потаенные уголки души. Перед глазами возникла поляна, но вместо умиротворения она источала леденящий холод. Над головой нависало багровое небо, освещенное зловещим светом луны. Но главной деталью этого кошмара были они — его крылья. Оторванные, окровавленные, они валялись рядом, словно брошенные куски ненужной ткани. Боль. Она была всепоглощающей, разрывающей плечи, жгучей, словно раны полили кислотой. Фантомные боли терзали его, напоминая о полетах, о свободе, о том, чего он лишился навсегда. Боль была с ним давно, она стала ему привычной, но в кошмарах мучала вновь. — Я не такой.! — он всю жизнь себе и всем это доказывает, лишь бы никто не вспомнил и не узнал, кто он по крови. — Я на него не похож…! Сердце сжалось, он знал, что это сон, очередной, такой же сон, который мучает его по сей день… И он знает почему: стоит только разозлиться на кого-то без надобности, как таковой, показать слабость свою: злость и гнев, — ему снится этот кошмар… Каждый раз, поэтому он всегда сдерживает себя. Стоит только ярость свою выпустить: на отца похож становится, не лицом даже, повадкой и манерой, он всю жизнь этому сопротивляется. А это для него, хуже смерти! И сейчас… Богатырь лежал неподвижно, не в силах сдвинуться. Деревья, словно насмехались над ним, вытягивая к нему скрюченные ветви. В ушах звенел шепот, но ещё больше — хохот. Хохот отца… И да, вдали маячил силуэт. Высокий, мрачный, окутанный аурой власти и страха. Его отец. Он не видел лица, но ощущал его присутствие каждой клеточкой своего тела. Тяжёлый, пристальный взгляд прожигал насквозь, полный разочарования и презрения. Голос отца прозвучал особенно громко, пропитанный ядовитой насмешкой: «Что, птенчик, больно? А ты думал, гнев — это слабость? Нет, это сила! Сила, которая течет в твоих жилах, сила, которую ты унаследовал от меня. Прими ее, и станешь непобедим!» — Финист увидел, как его ногти на правой руке удлинились и стали превращаться в нечто ужасное; гнилые и уродливые отростки, что-то сродни свистков, что были у его отца… — Нет! — голос скрежетом резал слух; Финист закрывал уши в тщетных попытках проснуться. — Я — не ты!.. И ответ один и тот же, из раза в раз: «Ты в том пытаешься убедить себя иль меня?» — его тень нависала над ним, выдавливая всё живое. Он боролся, из последних сил цепляясь за остатки добра и света в своей душе. Но тьма сгущалась, угрожая поглотить его целиком. Он чувствовал, как отец приближается, как его тень накрывает его, лишая последних сил. Отчаяние захлестнуло. Он закричал во сне, крик полный боли и ужаса, но никто не услышал. Он был один в этом кошмаре, один на один со своими страхами, со своей виной, со своей судьбой. И чем больше сопротивлялся, тем сильнее сон сжимал его в своих объятиях, обещая вечное заточение в этом кошмарном мире. Проснуться казалось невозможным. Финист уже почти смирился с тем, что этот кошмар — его новая реальность… Он боялся этого кошмара — это единственное, чего он боялся! Резкий рывок — и Финист вынырнул из пучины кошмара, словно из ледяной воды. Сердце бешено колотилось, горло пересохло, а тело била мелкая дрожь. Его трясло, как в лихорадку: отрубленные крылья, насмешливый взгляд отца, ядовитый шепот голосов — всё это эхом отдавалось в его голове, отказываясь отпускать. Тут же спину прожгло: шрамы на спине от тех крыльев, которые он отсёк себе в детстве разошлись несносной болью. Из горла вырвался гортанный короткий крик; Сокол схватился за плечи и поддался вперёд, поднимаясь на ноги. Так было всегда, но сейчас они болели нестерпимо. Не в силах оставаться на месте, богатырь бросился бежать к реке. Ноги несли его по траве, не обращая внимания на колючки и камни. Ему нужно было смыть с себя остатки кошмара, избавиться от липкого страха, разъедающего душу и тело. Добравшись до берега, он, не раздумывая, бросился в воду. Ледяная речная вода обожгла тело, словно плетью, но Финист не обращал на то внимания. Он нырял, погружаясь с головой, словно пытаясь утопить в речной глубине кошмарные видения. Он тёр лицо руками, смывая пот и остатки страха. Но даже в ледяной воде Финист чувствовал боль. Раны от отрубленных крыльев жгли, будто их снова отрубили. Они пульсировали, напоминая о его слабости, о его уязвимости, о проклятии, которое, казалось, преследовало его всю жизнь. Вынырнув на поверхность, Финист тяжело простонал. Нет, не от боли, а от отчаяния. От того, что кошмар будет преследовать всю жизнь. Ночной мрак рассеивался.В его глазах всё ещё стояла картина кошмара, и он не мог понять, где кончается сон и начинается явь. — Я не такой, как он! — крик и удар по водной глади, будто в доказательство слов. В отражении он видел себя, но обычно хвастливо любоваться своей красотой он не жаждал. Финист дрожал от холода, но продолжал стоять в воде, надеясь, что река смоет с него не только грязь и пот, но и страх, и злобу, и проклятие отца. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, но в голове снова всплывали образы кошмара. — Я не такой… — повторял, как заведённый. — Я не такой… — бормотал под нос, убирая в лица намокшие волосы. Дрожь не унималась. — Финист, что случилось?! — звонкий, встревоженный голос разрезал пространство; Иван, пусть и заспанный, но с явным волнением в глазах миновал их расстояние. Толком не успев обуться, Иван услышав шум и поняв, что что-то произошло, побежал за Финистом. Однако, Ваня затормозил, когда увидел богатыря в реке; не сразу сунулся туда: — Тебе плохо? Ты кричал во сне… — Муромец скинул кроссовки и, подвернув джинсы, залез в ледяную воду, схватив Финиста за руку. Но богатырь отшатнулся, отдёрнулся, будто обжёгся. — Ты весь дрожишь! Почему ты в реке? — рой вопросов в мыслях и на языке. — Страус, если это розыгрыш, давай заканчивай! Мне такое не по душе! Ты должен беречь наше душевное равновесие, тем более после всего, что случилось… А? — он посмотрел в стеклянные глаза и потянул Финиста к берегу. — Нам бы на солнышке греться, а мы тут с тобой! Простудимся ещё!.. — это вообще в худшем случае. Когда нога Сокола ступила на берег, Иван немного подуспокоился. — Ты что придумал-то? — невозмутимо отозвался Ваня, когда Финист сел на землю, даже ничего не говоря в оправдание. — Твоя перспектива мне не нравится. Заканчивай шутки! — он поводил рукой перед лицом Сокола. — Аллё! Тебе башку что ли напекло днём? — богатырь смотрел куда-то в никуда, сквозь. — А я говорил! Не надо столько железа на себе таскать, там знаешь какое нагревание от солнца идёт? — Иван сел рядом, дотронувшись до головы Финиста; вроде не болеет. — Финист-Финист, я Земля! Земля вызывает Ясна Сокола, он выйдет на связь? — бесполезные попытки привести Финиста в чувства. Иван фыркнул и замолк, переживающе изредка косясь на Финиста, который, казалось, язык проглотил: — Ну ладно, поиграем в молчанку! Сокол смотрел на Ивана, но словно не видел его. Он все еще был во власти кошмара, все еще не мог отличить сон от яви. Он видел в глазах Ивана тревогу и сочувствие, эхом отзывались его непонятные речи, но он не мог поверить в их искренность. Вдруг это тоже часть кошмара? Вдруг Иван, как и все остальные, просто притворяется? Финист молчал, не в силах вымолвить ни слова. Боль от ран, ледяная вода, ужас кошмара — всё это смешалось в единый ком, сдавливающий его горло, лишающий возможности дышать. Он просто смотрел на Ивана, пытаясь понять, друг он или враг, явь это или продолжение кошмара. И в этой неуверенности, в этой парализующей боли, Финист чувствовал, что теряет себя. — Я не такой, как он… — промычал нечленораздельно Сокол. Иван недоуменно повернул голову и похлопал глазами: — Чего? — но через миг он понял. — Тебе кошмар что ли приснился? Финист дрогнул, но кивнул. — Ой, неужели сам Финист! И боится каких-то кошмаров? — улыбнулся и подтолкнул Иван богатыря, но похоже, что… Зря. — Прости… — выпалил тут же. Финист не двинулся с места; он мимо ушей пропустил слова. Иван, видя состояние Финиста, забыл про все свои вопросы. Страх и растерянность в глазах его говорили громче любых слов. — Не боязно мне ничто… Ни битвы, ни смерти… — отозвался урывочно Сокол, руку к лицу подставил; замолк, а Ваня не торопил. — Это ты прости меня… Я сорвался, а опосля мне кошмары снятся: видения страшные вижу. Как проклятие… Я проклят, Ваня, слышишь? — это признание далось ему нелегко; как глоток свежего воздуха что ли? — Давно… Муромец замер, как молнией поражённый. — Проклят? — выдохнул едва слышно, будто прося повторить. — Как так? — Проклят… — вновь протараторил, не углубляясь в подробности Финист. Губы Вани сжались в плотную линию; чувства жалости вдруг, как стрелой острой вонзились в сердце. — Финист… — Иван смотрел на него, бедного, растерянного, такого, каким он его ещё не видел и, верно, не увидит больше никогда. Мокрый до нитки, Финист сел, поджал колени и положил на них голову, глядя куда-то за горизонт. — Финист, послушай меня… — тихо начал Иван, его голос звучал мягко и успокаивающе. Он аккуратно взял заледеневшие руки Финиста в свои, пытаясь согреть их своим теплом; к удивлению, Финист не отпрял. — Я знаю, что тебе приснилось что-то ужасное. Но это всего лишь сон. Он не настоящий. — попытался заверить бедного богатыря парень. Финист молчал, его взгляд оставался рассеянным, словно устремленным в другую реальность. Иван не сдавался. Обычно, они же язвили друг с другом. Что случилось? Так нежданно и, кажется, мимолётно? Ваня оказался совсем близко, стараясь подарить заботу. Ту заботу, которой ему всегда не хватало… — Финист, ты не один. Я здесь, с тобой. Расскажи мне, что тебя так напугало? Финист медленно перевёл взгляд на Ивана. В его глазах все еще плескался страх, но в них же зарождалась и слабая надежда. Иван увидел эту искру и подхватил ее, усиливая своим взглядом, своим теплом. Они сели неподвижно, а Ваня ждал ответ на вопрос, если уж Сокол пересилит себя. — Проклятье… — взгляд Финиста померк. — Крылья… — Крылья? — перехватил парень. — У тебя были крылья?! — Иван распахнул глаза. Что-что, а это услышать он уж точно не ожидал. Парень быстро обомлел, когда понял, что крыльев нет… А должны быть, ну, на спине… — Ваня одной рукой, несмотря на заторможенного Сокола, протянул руку к спине и поводил по ней, оценивая, что да — крыльев нет… После вопросительно посмотрел на Финиста. — Но… — Но что?.. — отвечал Ясный Сокол до жути спокойно. — Нет… Более нет… А шрамы остались… И не заживут… Ваня смутился, выдохнул, пропуская через себя информацию. Сие не укладывалось в голове. –А… — хотел было сказать, но осёкся. А что сказать-то? — Знаю, что хочешь узнать. Я их себе отсёк. — когда Финист произнёс эту фразу, внутри похолодело. — Отсёк в детстве. Ваня дрогнул и беззвучно с тысячами вопросов глядел на томленного Финиста. — Зачем.? — один единственный вопрос. — Чтоб на Него не быть похожим… Муромец неоднозначно схмурился: на Него? Кого он имел ввиду непонятно, но ясно одно: в детстве Финиста сильно потрепало… Тишина леса была обволакивающей… Кажется, все видимые и невидимые слушали диалог двух богатырей… Всё затихло в один миг. — Финист… — Иван замер, когда Сокол вдруг перехватил его ладонь в немой просьбе: «Не жалей меня, не надо». — Теперь, мне кажется, я понимаю фразу: «Ломая крылья другому, не сломай крылья сам. Если они, конечно, у тебя есть…» — на лице Сокола мелькнула улыбка, а потом также бесследно пропала. — К чему ты? — Нельзя причинять вред другим, разрушая собственные возможности… — объяснился Иван. — А ты так всегда, тебе нужно быть впереди планеты всей! — выпалил Ваня, но Финист даже не дёрнулся. — Ты портишь жизнь другим своей гордостью… Но сейчас как-то… Ты всё порушил сам себе. В прямом и переносном… — Ты не поймешь… Это иное… — Может быть. — согласился Муромец тут же. — Но, несмотря на всё твоё хвастовство, я помню твою доброту, твою смелость, твою честность к другим людям. Финист, ты — самый благородный человек, которого я знаю… — усмешка оттого, что он смог в этом признаться. А ведь и правда? — А ты самый чудной и чумовой, с мудрёными штуками… — вдруг выпалил Финист и Иван, чуть воздухом не подавился. Нервно кашлянул, глянул на Сокола, но кажется, это было не оскорбление. Они пару минут помолчали, наслаждаясь ночными пейзажами. — Ты другой, Финист. Вот именно! — вдруг Иван загорелся, хватая Финиста за мокрую рубаху. — Кого бы ты там не боялся — мы все разные! И ты не будешь тем, кого так боишься, уверяю. Твоя сила и благородство — не даст тебе зайти во Тьму. Ты — Финист Ясный Сокол, и ты сам творец своей судьбы! Я это точно знаю… Ты с каждым новым подвигом заживляешь свои крылья, я уверяю тебя. — Иван улыбнулся и выдохнул, когда Финист уставился на него с благодарностью. Ваня глянул на него и расставил руки, подмигивая. — Обращайся, Соколик… — протянул неспешно, убирая мокрые пшеничные пряди со лба Сокола. Слова Муромца, словно теплое одеяло, укутывали Финиста, отгоняя холод и страх. Он почувствовал, как напряжение постепенно покидает его тело, как сердце начинает биться ровнее. Финист прикрыл глаза, позволяя словам Ивана проникнуть в его душу, залечивая раны кошмара. Он обнял Ивана, крепко прижавшись к нему, словно ища защиты. В объятиях Ивана он нашел покой, нашел себя, покуда заживлял раны…