"КЧС и человечность"

— Я в порядке. — коротко отозвался Евгений, всё ещё не поднимая взгляда. Голос его прозвучал глухо, словно он говорил сквозь холод, который не отступал от его костей. Тишина повисла в воздухе, словно дом сам задержал дыхание. Высокий мужчина уселся поудобнее, вытянув ноги. Он выглядел так, будто колебался между желанием вскочить и врезать кому-нибудь, и полным смирением перед безумием происходящего. — Не понимаю всей этой херни, — наконец буркнул он. — Мы уже по миллионам признаков доказали, что люди. Нахера проверять это по сто раз через другие признаки? Или, типа, по одному признаку, который не устроит — нас просто пристрелят? Вот так, с одного взгляда? По волосам, блядь, в подмышке. Он фыркнул. Это был не смех — скорее, глухой, горький кашель отчаяния. Евгений всё так же молчал, взгляд его застыл где-то в уголке комнаты, где свет от лампы расползался по тени. И тогда раздался хриплый, натужный голос. Он принадлежал обгоревшему пожарному, тому самому человеку, которого трудно было долго рассматривать — не из-за отвращения, а из-за того, что на его теле было слишком много боли. — Сейчас все боятся, — вмешался он, тяжело переводя дыхание, как будто каждое слово раздирало гортань изнутри. — Вы… вы видели, что творится на улицах? Люди стали убивать друг друга. Даже если, в итоге, они не были гостями. Просто так. На всякий случай. Он сделал паузу. Казалось, он борется не только за воздух, но и за способность не сойти с ума прямо в момент речи. — Паника… это страшный зверь. Она сжирает разум. Ты смотришь в глаза человеку и не знаешь — он боится тебя, или уже готов выстрелить. Чтобы успеть первым. Чтобы спастись. Хозяин дома стоял в дверном проёме и молча слушал. Не спорил. Даже не кивал. Он просто слушал, будто сам пытался понять, на какой стороне оказался. — А что им остаётся? — продолжал пожарный. — Нет ни полиции, ни армии. КЧС стреляет по глазам, по ногтям, по осанке… Вчера застрелили женщину, у которой просто были... слишком белые зубы. Пломбы, может быть. Или виниры. Кто знает? — Может, просто улыбнулась не так. — пробормотал высокий мужчина и сжал пальцы на колене. Его голос дрогнул. — Это уже не охота на гостей, — хрипел пожарный, — это охота на страх. И чем он сильнее, тем быстрее палец ложится на курок. Комната вновь замолчала. Только за окном что-то шуршало — сухой куст, задетый ветром, или очередной силуэт, стоящий в темноте и глядящий на свет окон. Евгений медленно поднял голову. Его губы дрогнули, но не из-за слов — скорее, от холода, который никак не уходил. — Я видел, как отец тихо пил, пытаясь не думать, что у него сын с лицом, неспособным к выражению чувств. Я видел, как мать прятала от меня таблетки, чтобы не показывать, как сама хочет исчезнуть. Я… — он запнулся, на секунду, словно то, что он вот-вот скажет, не имело смысла произносить. — Паника — она не новая. Просто теперь у неё нет приличного костюма. Теперь она с ножом. И в форме соседа. Высокий мужчина посмотрел на него впервые за долгое время не с насмешкой, а с чем-то вроде уважения. А пожарный тяжело опустил голову, устало прикрыв глаза. — Значит, все боятся. — повторил Евгений, почти шепотом. — Но не все теряют лицо. Или... человечность. Пока. — И всё же я надеюсь на окончание этого кошмара. — проговорил обгоревший мужчина, почти шепотом, будто боялся, что его голос станет слишком громким для этой зыбкой тишины. — Если уж не для себя, хотя бы для своей семьи. Евгений чуть повернул голову, вслушиваясь. Тон мужчины был не только усталым — в нём звучала затаённая теплота, которую, казалось, его потрёпанное тело уже не могло удержать, но всё ещё хранило. — У вас есть дети? — осторожно спросил Евгений. Пожарный кивнул. Медленно. Каждое движение словно давалось с усилием, как будто мышцы в любой момент могли рассыпаться в пепел. — Двое. Мальчишки. Один — вечно в синяках и с рогаткой, второй — молчун, любит рисовать... — губы его чуть дрогнули, и это почти было похоже на улыбку. — Они не знают, что со мной случилось. Ну и пусть не знают. Не хочу пугать ни супругу, ни их своим видом. Он провёл рукой по лбу, вытирая пот, но кожа только заскрипела под жестом — обугленная, грубая, как древесная кора. На секунду взгляд его затуманился, словно он на миг снова увидел не тёмную комнату, а залитую солнцем кухню с детскими следами на полу. — Думаю, они бы не отвернулись от вас. — мягко произнёс Евгений, глядя в сторону. Он не был уверен, откуда в нём взялась эта уверенность, но сейчас это показалось единственным правильным, что можно было сказать. — Дело не в этом. — Пожарный покачал головой. — Не хочу, чтобы в их памяти я остался вот таким. Жалким. Обгоревшим. Без сил. Пусть думают, что я героически погиб, тушив пожары. Спас кого-то. Помог. Исчез красиво. Он замолчал, выпрямился в кресле, насколько позволяла боль, и уставился в угол комнаты, словно там, в пыли, жили образы прошлого, которые он не хотел отпускать. — Иногда жить в неведении — намного лучше. — продолжил он чуть тише. — Потому что надежда, даже иллюзорная, крепче, чем правда. Она держит. Даёт смысл. Пусть лучше плачут по герою, чем боятся живого урода. В этот момент Евгений вдруг понял, насколько глубокой может быть боль человека, который выжил не физически — а выжег себя изнутри. Понял, почему тот не хотел возвращаться. Почему молчал. Почему, несмотря на всё, надеялся — не для себя, а ради тех, кто был далеко и всё ещё мог спать спокойно, не зная, что отец, муж, человек, сидит где-то в чужом доме, в чёрной футболке и со шрамами, ставшими частью его сущности. В комнате стало особенно тихо. Даже лампа больше не потрескивала. А за окнами всё ещё полыхал мир. — Ну ты это... — голос высокого мужчины прозвучал неожиданно мягко, совсем не в его обычной браваде. Он почесал затылок, отвёл глаза в сторону, будто ему неловко было говорить такие вещи. — Если что понадобится... помощь там, или просто побазарить… проси. Хорошо? Он кивнул, будто подбадривая не столько собеседника, сколько самого себя за эту внезапную откровенность. Высокий, грубоватый, ворчливый — он не был тем, кто легко выражает сочувствие. Но сейчас это прозвучало искренне, просто, по-человечески. Пожарный поднял взгляд. Его лицо оставалось таким же обожжённым и неподвижным, как и прежде, но в глазах — глубоко, под дымом боли — мелькнуло что-то живое. Тепло. Признание. — Обязательно. — ответил он после короткой паузы, и даже попытался улыбнуться. Губы еле заметно дрогнули. — Спасибо, мужики. Он сказал это без пафоса, будто говорил с коллегами после долгой смены. Обычное "спасибо", простое "мужики" — и в этих словах вдруг стало так много… человеческого. Настоящего. Чуть ли не родного. Евгений чуть опустил голову, словно не знал, как реагировать на эту сцену. Он не привык к такой близости между людьми, не к физической, а душевной. Ему всегда было проще молчать, скрываться под курткой, под шарфом, под маской. Но сейчас, в этом тусклом углу дома, в обществе обгоревшего пожарного и ворчащего, но неравнодушного гиганта, ему вдруг показалось, что всё это — не бессмысленно. В этой тишине, разорванной лишь коротким обменом словами, что-то согрелось. Не тело — душа. Снаружи трещало от жары. Мир продолжал рушиться. Но внутри, на одну короткую секунду, было спокойно. — Ну и херню вы тут обсуждаете… — голос, словно гвоздь, въелся в тишину. — Может, ещё начнёте хвастаться своими любимыми мальчиками и журнальчиками, девочки? Из коридора, с ленцой, тянущийся на кухню, появился Темщик — тот самый тип с майкой «Amogus», сутулый, с вечной полуулыбкой, будто ему одному смешно жить в этом умирающем мире. В его голосе сквозила злоба, не слишком глубокая, но постоянная, как зуд. Злоба на всё и всех. Высокий мужчина даже не обернулся. Глаза его остались прикованы к одной точке на стене, но пальцы, сжимающиеся в кулак, дрогнули. — Если этот говнюк не закроет своё ебало, я возьму грех на душу, — выдохнул он, почти рыча, не повышая голоса. Хозяин дома, стоявший чуть в стороне, отложил в сторону старую газету и поднял глаза. — Не стоит. — голос его был тих, но в нём чувствовалась усталость. Не упрёк, не запрет — скорее констатация. Как будто он знал: это уже не первый и не последний раз. Евгений кивнул, не отрывая взгляда от пола. Он чувствовал, как внутри сжимаются мышцы — не от злости, а от глухой, липкой тревоги. Он не любил агрессию. Не выносил крика. Всё это было слишком громко, слишком… человечески. Обгоревший пожарный, всё ещё сидевший в кресле с рукой, накинутой на подлокотник, тяжело вдохнул. — Каждый переживает по-своему. — произнёс он сипло, с хрипотцой, но твёрдо. — Уверен, что и ему сейчас нелегко. Просто у некоторых горе становится уродливым. Темщик в ответ только фыркнул и ушёл, волоча ноги, пробурчав что-то себе под нос. В доме снова наступила тишина, и каждый остался со своими мыслями. И всё же… Слова пожарного остались висеть в воздухе. Горе действительно делает уродами. Только одни становятся злыми. Другие — тихими. А третьи — просто продолжают жить. Потому что никто не знает, как иначе. Так они и просидели до самого вечера. Тусклый свет лампы плавно растекался по комнате, оседая на стенах, как пыль, пока никто из них не нарушал почти священной тишины. Время казалось размазанным, вязким, без начала и конца — просто есть. Иногда обмениваясь короткими фразами, иногда погружаясь в себя, они словно стали временными соседями по чужой, чужой жизни. И только когда хозяин дома, со вздохом, открыл скрипящий холодильник, эта зыбкая тишина впервые дала трещину. — Почти всё сожрали, — сообщил он в пространство, не особо рассчитывая на ответ. — Осталась банка горчицы, пачка маргарина и банки пива. Великолепно. Он помолчал, уставившись внутрь, будто надеясь, что на задней полке вдруг проявится жареная курица или хотя бы пачка сосисок, затем выпрямился, отряхнул руки и добавил: — Ладно. Не зря я записал номер с той рекламы. Раз уж доставка всё ещё работает… Он направился к телефону — пыльному, стационарному, из тех, которые ещё с проводом. Как ни странно, связь всё ещё держалась. Он набрал номер с пометкой "Продукты, доставим даже в ад!" — реклама, крутившаяся весь день на телевизоре между балетами и экстренными выпусками. Глупая, яркая, но, похоже, единственный шанс пополнить запасы. Пока он договаривался о заказе и времени прибытия — как раз к наступлению ночи — в гостиную заглянула она. Девочка. Босиком, всё ещё в своем простом, жёлтом платье, с растрёпанными волосами, но уже с более живым взглядом. Не весёлая — нет, та девочка, что верила в сказки, осталась в доме, сгоревшем ночью. Но в её глазах проступала любопытность. Тихая, осторожная, но всё же живая. — А чего вы тут сидите? — спросила она, немного неуверенно, задержавшись в проёме. Евгений, не меняя положения, лишь кивнул, как бы давая молчаливое разрешение. Высокий мужчина оторвал взгляд от пачки карт, что вертел в руках, и хмыкнул: — Мы тут клуб бездельников. Принимаем новичков по записи, — буркнул он. — Но если начнёшь спрашивать, почему небо синее и где прячется солнышко, я выйду в окно. — А разве ты не говорил, что тебя съесть не жалко? — с невинной серьезностью уточнила девочка. — Учи матчасть, малявка, я говорил, что я тощий. А это не одно и то же, — ворчливо отмахнулся он, но в голосе не было злости. Пожарный, который всё это время молчал, вдруг усмехнулся. Настоящая, пусть и кривая, но улыбка прорезалась сквозь обожжённое лицо. Девочка, заметив это, не испугалась. Наоборот — пододвинулась ближе и, усевшись между ним и Евгением, как-то по-детски уместилась, зажав колени руками. — А ты правда тушил лес? — спросила она с осторожным восхищением. — И солнце тебя обожгло? Пожарный кивнул, медленно. — Солнце теперь всех жжёт. Просто меня — первым. — Больно было? — ещё тише, с какой-то виноватой жалостью в голосе. — Очень, — честно признался он. — Но жить было хуже. Евгений в это время наблюдал молча, как девочка, ни на секунду не морщась, принимала чужую боль как что-то… обыденное. Она не отстранялась от вида обгоревшей кожи, не делала больших глаз. Просто слушала. И, кажется, понимала. Высокий же, наблюдая за разговором, лишь снова фыркнул: — Ну давайте, расплачьтесь оба. Давайте устроим вечер откровений и слёз! Может, музыку включим? — А вы всегда такой ворчун? — с усмешкой спросила девочка, не обратив на его тон и тени. — Нет. Обычно я ещё и ругаюсь, — ответил он, не сдержав улыбки. — И пью. Иногда одновременно. Так они и сидели. Вчетвером. Разные, странные, поломанные. Девочка, задающая вопросы, как будто впитывающая ответы с голодом того, кто боится снова остаться один. Пожарный, говорящий медленно, как будто его каждое слово — обугленный уголёк. Высокий, всё ещё громкий, всё ещё бранящийся, но уже не такой колючий. И Евгений, молчаливый, наблюдающий, но, впервые за долгое время, не чужой. А за окном медленно сгущалась ночь. И где-то там, в темноте, ехал курьер. С едой. И, возможно, с ещё одной историей. Курьером оказался худощавый, взъерошенный парнишка, которому с трудом можно было дать восемнадцать. На щеках всё ещё проступали следы подростковых прыщей, а глаза — наивные, слегка испуганные, будто он сам до конца не осознавал, в каком мире теперь живёт. Одет он был в форменную куртку, давно потемневшую от пыли и жары, и тёмные брюки с коленками, вытянутыми от долгой ходьбы. В руках он держал несколько больших пакетов, заполненных доверху — хлеб, консервы, бутылки с водой, даже какие-то снэки. — Доставка, — сипло сообщил он, подавая пакеты хозяину дома. — Надеюсь, всё верно. Приятного вечера... Его голос затих, словно он понял, как глупо сейчас звучит это пожелание. Затем он торопливо развернулся и, не дождавшись благодарности, поспешил прочь, будто сама тьма за его спиной начала шевелиться. Хозяин дома захлопнул за ним дверь и поставил пакеты на кухонный стол. — Ну, вроде всё, — сказал он, с облегчением. — И даже без «проверок». Из гостиной, услышав шуршание пакетов, тут же ввалился высокий мужчина. Его глаза заблестели с искренним, почти детским восторгом. — О, дааа. Значит, нас не будут морить голодом! А то я уже, честно говоря, начал разрабатывать план, как убить и приготовить того идиота. — Темщика? — уточнил Евгений, подняв бровь. — Ага. Думаю, его жир неплохо бы пошёл на суп. Ну, если запах пережить. Он шмыгнул носом, театрально сжал воображаемый нож в руке и добавил: — Конечно, сомневаюсь, что он съедобен… Но в наше время и подобные слизняки деликатесами будут считаться. — Фу, слизняки… — с отвращением пробормотала девочка, которую высокая речь вовсе не смутила, скорее вызвала живое негодование. — У меня одноклассник их ел. — Видать, китаец, — фыркнул мужчина. — Только они и едят всё подряд. — Он вообще-то был из Тулы, — обиженно добавила она. — Ну, тем хуже, — развёл руками мужчина. — Ещё и без культурных оснований. Просто... псих. Евгений, сидящий рядом, позволил себе лёгкую улыбку. Пусть шутки были грубыми, пусть и с привкусом усталости, но в этом была жизнь. Странная, поломанная, но жизнь. Он бросил взгляд на пакеты с едой. Один из них был полон яблок — настоящих, сочных, будто из другого времени. — Интересно, — задумчиво сказал он, — как они вообще доставляют это? Пункты замерли, дороги горят, по улицам ходят убийцы... А еда всё равно приходит. — А ты не думай об этом, — сказал высокий мужчина, уже роясь в одном из пакетов и вытаскивая банку тушёнки. — Вот где ты видел, чтобы чудеса логике поддавались? — А вдруг и курьеры скоро гостями станут? — произнёс вдруг пожарный, тихо, как будто самому себе. Все на секунду замолчали. — Не порть момент, — мрачно пробурчал высокий, открывая банку. Девочка уселась за стол и потянулась к крекерам. — Я всё равно не отдам свои крекеры, если вы станете злыми, — предупредила она. — Не станем, — мягко сказал Евгений. — По крайней мере... постараемся. Комната вновь погрузилась в шум пакетного шелеста, звона ложек, тихого дыхания — мир продолжал держаться. Сквозь удушливый жар, страх и смерть. Пока ещё. — И сразу жрать побежали… — устало протянул хозяин дома, скрестив руки на груди и оперевшись о дверной косяк. — Ну что за саранча… Он сказал это не зло, не с раздражением, а как будто по инерции, словно говорил это уже сотни раз, наблюдая, как с приходом хоть какой-то еды люди моментально сбрасывали с себя маску достоинства, превращаясь в первобытных — голодных, торопливых, рвущих упаковки зубами, будто боятся, что пища исчезнет, если её не проглотить в ту же секунду. Высокий мужчина уже с жадностью вскрывал банку тушёнки, используя для этого нож, который больше напоминал лом. Девочка, устроившись за столом, сосредоточенно грызла твёрдое печенье, словно от этого зависела её жизнь. Пожарный, тяжело дыша, осторожно разрывал упаковку с хлебцами — его пальцы подрагивали, кожа всё ещё выглядела так, будто её только вчера выжгло на солнце, и от движения у него едва не проступала кровь. Евгений сидел чуть поодаль, не касаясь еды, просто наблюдая. Он не чувствовал голода. Усталость, тревога, все эти образы смерти, тоски и одиночества, что клубились в голове, глушили аппетит. Но он не отвёл взгляда. Люди ели, как в последний раз. Может, это и был последний раз — кто знает. Хозяин покачал головой, подойдя ближе. — Хоть бы кто спасибо сказал, — пробурчал он. — Спасибо, — хором отозвались девочка и высокий мужчина, не отрываясь от еды. — Вот уж от души, — усмехнулся хозяин, вытащив из пакета пачку сухофруктов и, не открывая, бросив её на холодильник. Повернулся к Евгению. — А ты чего не ешь? Женя чуть повернул голову. — Пока не хочется. Смотрю. Привыкаю. — К чему? Он не сразу ответил. Медленно провёл взглядом по людям в комнате. Грязные, обожжённые, уставшие, голодные… И всё же живые. Всё ещё люди. — К тому, что я среди людей. Хозяин ничего не ответил. Просто кивнул. Понимающе. — А до этого не ел перед родителями хотя бы? — спросил высокий мужчина, не отрываясь от банки, из которой извлекал куски тушёнки ложкой. — Или от них тоже прятался где-то? Вопрос был задан с тем грубоватым интересом, с каким он обычно говорил о чём угодно — будь то политика, смерть или пирожки. Однако сейчас в его голосе прозвучало нечто иное. Слишком прямой вопрос. Слишком личный. Евгений не ответил сразу. Он сидел, опустив взгляд в пол, будто из воздуха перед ним вырисовывался кадр из прошлого — выцветший, тусклый, но всё ещё острый. Он медленно сжал пальцы, будто проверяя, остались ли те ещё живыми. — Ел, — сказал он наконец. Голос звучал тихо, но твёрдо. — Просто не так, как хотелось бы. — Это как? — не унимался мужчина. Женя провёл ладонью по лбу, словно пытаясь стереть назойливую мысль. Он не смотрел в глаза. Говорил в пространство, будто самому себе, будто читая чужую исповедь. — Я не любил есть с кем-то. Особенно когда они смотрели. Ожидали, что скажу "вкусно", улыбнусь, поблагодарю. Папа всегда смотрел, будто ждал, когда я научусь быть "нормальным". Мама переживала, но чаще молчала. Я чувствовал это — как нож, который не режет, а давит. Он замолчал на секунду. Девочка перестала жевать, повернув голову к нему. Пожарный взглянул из-под лба, но ничего не сказал. — Иногда я ел на кухне один. Иногда притворялся, что не голоден. Иногда забирал еду в комнату, а потом просто… просто сидел с тарелкой, пока всё не остывало. Как будто боялся её. Или боялся сам себя, я не знаю. Высокий мужчина вытер губы рукавом и почесал шею. — Звучит паршиво. — Было паршиво, — ответил Женя, немного пожал плечами. — Но я тогда не знал, что по-другому можно. Наступила пауза. Даже девочка замолчала, всматриваясь в мужчину, который казался ей теперь не просто странным дядей в тёплой куртке, а кем-то вроде книги, у которой порванные страницы, но всё ещё можно читать между строк. — Ну… — протянул высокий мужчина, — зато теперь ты ешь в компании таких же… — он замялся, будто подбирая слово. — Поломанных. Евгений посмотрел на него впервые за весь разговор. Медленно кивнул. — Это, наверное, и называется «семейным ужином»? Высокий хмыкнул. — Ну, у нас вместо молитвы — маты, а вместо уюта — стены. Но, знаешь, не так уж и плохо. И все, кто сидел за этим странным, неуклюжим столом, в этом доме среди ужаса и огня, вдруг ощутили что-то почти забытое. Похожее на тепло. Или на то, как оно должно было бы ощущаться. Евгений молча взял в руки тарелку. Впервые за долгое время он позволил себе хотя бы понюхать еду, не испытывая отвращения или страха. Аромат тушёнки с гречкой — ничего особенного, но в нынешних условиях это был почти деликатес. Пальцы обхватили края пластиковой тарелки, и, казалось, сама она была теплее его ладоней. Он отломил кусочек хлеба. Положил в тарелку. Затем и немного тушёнки. — Ну вот, другое дело, — с облегчением сказал высокий мужчина, закидывая в рот очередной кусок. — А то сидел как не родной. Евгений не отреагировал сразу. Он потянулся за ложкой, но не стал наполнять её. Вместо этого поднялся и, всё ещё с той же тарелкой, направился к выходу из комнаты. — Я не себе, — коротко бросил он через плечо. — А кому? — насторожился хозяин дома, обернувшись. — Отнесу той женщине, — сказал Евгений, не оборачиваясь. — Она ведь всё там же. В ванной. Думаю, она тоже голодна. На пару секунд воцарилось молчание. — Нихера себе. Сама забота, — пробормотал высокий мужчина, почесав затылок. — Нихера себе, — неожиданно повторила за ним девочка, с полной серьёзностью, как будто стараясь уловить смысл этих слов. — Вот чему ты ребёнка учишь? — с иронией заметил хозяин, бросив укоризненный взгляд на высокого. — Жизни. Суровой жизни, — ответил тот с полной уверенностью и откинулся на спинку дивана, с видом мудреца, познавшего все тяготы бытия. Пожарный мягко усмехнулся, прикрыв глаза. Девочка, не вполне понимая, то ли смеяться, то ли молчать, просто вернулась к своей пище. А Евгений, тем временем, шёл по коридору. Каждый шаг отдавался в подошвах глухим эхом. Пол был чуть прохладен, как он и любил. В груди сжалось от какого-то неясного, но нужного чувства — не сострадания, нет. Просто… ощущение, что он может быть полезен. Что, может быть, не все его поступки — случайность. Что, возможно, именно в таких моментах рождается то, чего в нём всегда было так мало — тепло. Он тихо постучал в дверь ванной, не дожидаясь ответа, приоткрыл её и поставил тарелку на край раковины. Женщина сидела там же, взгляд её был направлен в никуда. Но она медленно повернула голову и посмотрела на него. — Я… принёс немного еды, — тихо сказал он, не в силах выдержать её взгляд дольше секунды. — Спасибо, — ответила она почти шёпотом. — Не стоило. Но… всё равно спасибо. Он кивнул и вышел, так же тихо закрыв за собой дверь. Вернувшись в гостиную, он снова сел, будто никуда и не уходил. Никто ничего не сказал, но взгляды были уважительные, даже у ворчливого высокого мужчины. — Ну, теперь ты точно "родной", — проворчал он. — Чуть ли не святой. — Не святой, — отозвался Евгений. — Просто знаю, что значит быть голодным и одному. — А теперь, сын матери Терезы, жри тоже, — громогласно заявил высокий мужчина, откинувшись на диване и вытянув ноги вперёд. — Иначе, клянусь, буду пихать в твой рот еду самостоятельно. Хоть с ложкой, хоть руками. А то выглядишь, как будто тебя из музея восковых фигур вытащили, и забыл, как рот открывается. Евгений приподнял бровь. Его руки всё ещё лежали на коленях, пустые. Лицо оставалось почти неподвижным, но в уголках губ что-то дрогнуло. Может, саркастическая тень улыбки, а может, просто нервный тик. Он не сразу ответил, будто обдумывал, стоит ли вообще ввязываться в разговор. — Вообще-то, мать Тереза была далеко не святым человеком, — наконец, произнёс он, глядя в точку где-то мимо головы собеседника. — Она принимала деньги у диктаторов, поддерживала страдания, а не облегчала их. И… — Да похуй, — перебил высокий, отмахнувшись, как от назойливой мухи. — Не порти момент. Я о символизме, а не биографии. Хотел как лучше — по-людски. А ты мне, блядь, с лекцией про политику благотворительности двадцатого века. Он развернул свою тарелку и ткнул в неё ложкой с таким видом, будто собирался напасть. Потом опять посмотрел на Евгения. — Короче. Жри. Это не обсуждается. Всё равно потом живот сводить будет, если долго сидеть на голодный желудок. Я ж по себе знаю. А ты ещё худее меня, у тебя там, наверное, вместо желудка пустой мешок для костей. А то и дырень. Евгений нехотя протянул руку, взял хлеб. Надкусил. Без вкуса, без особого желания — но послушно. Словно не споря, но и не соглашаясь. — Вот и славно, — сказал мужчина, довольно кивнув и снова уткнувшись в свою тарелку. — А то тут уже пахнуть начал трагедией на пустом желудке. С кухни послышался голос девочки, которая рассказывала хозяину дома, как в детстве пыталась кормить голубей чипсами и те, по её словам, «начали драться как в мультике». На фоне её тихого голоса и еле слышного бормотания пожарного, вновь воцарилась какая-то странная, хрупкая бытовая идиллия. Как будто весь мир с его апокалипсисом был временно выключен. И Евгений ел. Не потому что голоден. А потому что в этой простоте — в грубости, ворчании и принудительном хлебе — неожиданно чувствовалась самая подлинная, пусть и корявая, но забота. Их идиллию прервал стук в дверь. Стук в дверь прозвучал сухо и настойчиво — не как у соседа, не как у путника, и уж точно не как у гостя. В этом стуке не было просьбы — лишь требование. Хозяин дома, бросив взгляд на тех, кто ещё был в гостиной, молча направился к входу. Щёлкнул замок, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы не позволить видеть, кто внутри. На пороге стоял человек в плотном жёлтом защитном костюме, обтягивающем каждую складку тела, словно он был вылит из пластика. Лицо полностью скрыто за противогазом с боковым фильтром. Ни единой эмоции, ни намёка на человечность. Машина в теле человека. — Извините за беспокойство, — прозвучал глухой, механический голос через искажение дыхательного аппарата. — Поступил приказ. Для проверки и тестирования необходимо сопроводить одного из проживающих в этом доме. Личность не важна. По окончанию анализа его вернут. Если он не окажется гостем, разумеется. — Вернут? — переспросил хозяин с подозрением, склонив голову. — Как тех, что уже увезли? Их давно не видно. И не слышно. — Система работает в условиях кризиса. Необходимо понимать. Вернут всех, кто пройдёт тесты. Мы защищаем вас. — Конечно, — тихо сказал хозяин, закрывая дверь с щелчком. Когда он вернулся в гостиную, там царила мрачная тишина. Девочка, сидевшая ближе всех к окну, вжалась в подлокотник кресла. Её пальцы сжимали одеяло. — Мне страшно, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я вам точно говорю, эти уёбки тупо на эксперименты везут, — буркнул высокий мужчина, хрустнув пальцами. — А если не на опыты, то пристрелят. Проверка, мать их… — И что делать? — спросил Евгений, голосом чуть более тихим, чем обычно. Его глаза, как всегда, были спокойными, но внутри всё уже перекатывалось холодными волнами тревоги. — Погодите, — хрипло заговорил пожарный, отрываясь от стены, на которую до этого молча опирался. — У меня есть план. Хозяин дома обернулся. — Подойди сюда, — сказал пожарный и вынул из-за пояса сложенный вчетверо лист бумаги. Потёртый, с мятой печатью и блеклыми линиями. На первый взгляд — ничего особенного. Но по верхнему краю виднелась гербовая символика КЧС. — Я должен был отправиться в одну из карантинных зон для тестирования. Они предлагали добровольное участие. Я не пошёл. Но список с квотой на вывоз остался. Туда можно вписать любого. Не думаю, что они сверяют. Он протянул бумагу хозяину. Тот некоторое время изучал её взглядом, словно ища подвох, затем медленно кивнул. — Пиши этого говнюка, — отозвался высокий мужчина, резко выдохнув. — Темщика. Кто ещё? Он и так всех раздражает. Говном воздух портит. Хоть раз принесёт пользу. — Он же не гость, — осторожно сказал Евгений. — Просто… невыносимый. — А разве это не одно и то же? — буркнул высокий. — Если нас не убьёт жара или гости, то точно гниды вроде него. — Лучше уж он, чем кто-то из нас, — негромко добавил хозяин, взяв в руки ручку. На мгновение тишина стала звенящей. Каждый смотрел на лист. Как приговор. — Вы уверены? — спросил пожарный, медленно, но с тяжестью. — Там вряд ли отпускной лагерь. Я бы и врагу не пожелал, но… — Он не враг. Он чужой. — Хозяин сделал пару уверенных штрихов. Темщик был вписан. И теперь его очередь "пройти тесты". Или исчезнуть, как и десятки до него. Хозяин дома подошёл к двери без лишних слов. В руках он сжимал тот самый листок бумаги — немного дрожащий, будто бы сам чувствовал на себе вес этого решения. Он открыл дверь ровно настолько, чтобы передать документ. Работник КЧС взял его двумя руками, не спеша поднёс к защитному стеклу своего шлема. Молча читал, медленно, словно проверяя каждую букву. — Хорошо, — произнёс он наконец, складывая бумагу и пряча во внутренний карман костюма. — В таком случае, мы его забираем на проверку. Никакого "спасибо". Только отрывистый кивок и короткое движение руки в сторону стоящего чуть поодаль фургона. Хозяин закрыл дверь и вернулся вглубь дома. В это же время по коридору раздались тяжёлые шаги. Двое агентов КЧС уже вели Темщика, заломив руки за спину, будто он был опасным преступником. Его лицо было перекошено от ярости, глаза бегали по сторонам — он не мог поверить, что это происходит на самом деле. — Вы охуели, блядь! — визжал он, захлёбываясь слюной. — Вы, суки, сговорились, да?! Это всё из-за этой малолетней плаксы и вашего ебаного пожарного мутанта! Я на вас всех в суд подам! Верните меня! Эй! Я вообще-то работал в банке, понял?! Я вам всем, блядь, устрою! Он вырывался, пытался брыкаться, плевался, но агенты держали его крепко и почти бесшумно. Один лишь звук шагов и его собственная истерика наполняли коридор. Пожарный, сидевший в углу, отвернулся, будто бы ему было даже немного стыдно за всё происходящее. Девочка прижалась ближе к Евгению, уткнувшись лбом в его рукав. А высокий мужчина, наблюдая за всем этим, медленно отхлебнул из своей бутылки пива и ухмыльнулся. — Поделом говнюку, — выдохнул он с едва сдерживаемым удовольствием. — Хоть немного тишины будет. Хоть раз из него польза. Евгений стоял молча. Его не радовал ни исход, ни истерика. Но, быть может, в этом мире иначе уже нельзя. — Да чего вы все загрустили? — неожиданно громко выдал высокий мужчина, оглядывая сидящих в гостиной. — Он нас за людей не считал, блядь! Его голос, хоть и не был криком, звучал резко, как удар по столу. Глухая, тяжёлая тишина, повисшая после того, как дверь за агентами КЧС захлопнулась, треснула от этих слов. Пожарный медленно поднял голову, его лицо оставалось каменным, но в глазах, обожжённых, опухших, будто мелькнула тень сомнения. Девочка, крепко сжав в руках остывшую кружку с чаем, тихо отвела взгляд, будто не хотела быть свидетельницей очередной сцены. — Да он же… — продолжил высокий, и голос его вдруг начал вибрировать от подспудного напряжения. — Он же смотрел на всех сверху вниз. На тебя, Женёк, как на ебанутого со своими шарфами. На меня — как на быдло с завода. На пожарного — как на червяка, облезлого. Даже на эту мелкую — будто она ему кредит задолжала. Ты видел, как он крутился, блядь? Как паразит, как слизень. Его убери — и чище дышится, честное слово. Евгений смотрел в пол. Он не мог не признать, что в этих словах было зерно правды, но и радости от случившегося не чувствовал. Что бы ни говорил Темщик, он был живым человеком. Или, по крайней мере, когда-то был. — Никто не говорит, что он был хорошим, — наконец проговорил пожарный. — Но и в такие моменты радоваться — странно. Даже если кто-то падаль, он всё равно часть всего этого... человеческого хлама. Мы все уже не герои. Мы просто те, кто остались. Высокий мужчина хмыкнул, встал и подошёл к окну. — Может, и так, — буркнул он. — Но лично я не проснусь в поту от мысли, что его забрали. Скорее наоборот — спать буду как младенец. Без его этих тупых схем и без фраз типа "кредит — это шанс на новую жизнь". — А мне жаль, — тихо сказала девочка, глядя в свою чашку. — Он всё равно был человеком. Плохим, глупым, вредным… но человеком. — Вот в этом ты и отличаешься от него, — ответил Евгений, наконец подняв взгляд. Комната будто сжалась, всё в ней притихло. Лишь с кухни доносился слабый звук капающей воды. В доме стало чуть темнее — вечер окончательно накрыл их. — Ладно, — с притворной тяжестью вздохнул высокий мужчина, отступая от окна и поворачиваясь к остальным. Его широкие плечи чуть повисли, но в голосе всё равно звенела та самая насмешливая нота, что не давала этой угрюмой тишине окончательно осесть. — Но потом... потом будете вспоминать мои слова. И благодарить. Он ткнул пальцем в воздух, словно делал зарубку в невидимом дневнике: мол, вот тут я оказался прав, потом проверьте. Угол его рта скривился — то ли в усмешке, то ли в привычном раздражении. Он всё ещё кипел внутри от недавнего напряжения, но старался снова надеть на себя привычную маску иронии. — Благодарить тебя? За что — за донос? — усмехнулся пожарный, но без злости. Его голос звучал устало, как у человека, которому приходилось слишком много смотреть на горящие дома, и слишком мало — на тех, кто их покидал живыми. — Ага. За то, что говно из дома вымели. Вон как воздух посвежел, даже девчонка чихать перестала. — Я не чихала, — шмыгнула носом девочка, сидя за столом с печеньем в руках, уже размякшим от долгого ожидания. — Вот, видите! — широко развёл руками высокий мужчина. — Научный факт. Атмосфера очистилась. Евгений, всё это время молчавший, приподнял бровь и слабо улыбнулся. Впервые за долгое время этот спор, пусть и с ядом, не казался ему опасным. Он скорее напоминал обычную кухонную перебранку — такую, какие, наверное, случались в нормальных семьях, в тех, что жили до солнцеподобного ада за окнами и безумия КЧС. — Ну, когда я стану вспоминать — обязательно подпишу открыточку. “С благодарностью за избавление от идиота”. Укажу адрес, чтоб верно дошло, — негромко бросил он, не отрывая взгляда от чашки в своих руках. — Вот и молодец, — довольно кивнул высокий. — Хватит уже быть святым в пальто. — Это называется быть человеком, — вмешался хозяин дома. Он стоял у холодильника, проверяя, сколько ещё осталось питьевой воды и в уме прикидывая, когда снова придётся делать заказ — если, конечно, курьеры будут живы. Его голос звучал ровно, но в нём сквозил холод, тот самый, что шёл не от температуры, а от внутреннего утомления. Высокий мужчина отмахнулся, но уже без раздражения. — Ладно. Ладно… — пробормотал он. — Всё равно вспомните мои слова. Потом... в какой-нибудь из этих чёртовых ночей. Когда снова кто-то постучится. Он замолчал, и на миг в комнате снова стало тихо. Все знали, что он прав. И всё равно не хотели в это верить. — Поверьте мне, — сказал высокий мужчина, тяжело вздохнув. — Хуже него у нас долго ничего и никого не будет. Он говорил это, не глядя ни на кого, почти лениво, словно закинул удочку с наживкой сарказма в мутную воду общей усталости. Все находились в состоянии той странной тишины, которая приходит не от покоя, а от полного опустошения — как после болезни или пожара, когда уже не знаешь, что чувствовать. — Уверен? — спросил Евгений, сдержанно. — Абсолютно, — подтвердил высокий, даже не оборачиваясь. — Зато вон, ночь тихая. За окном ничего. Ни шагов, ни визгов, ни гостей, ни детей, бьющихся в двери... Он не успел договорить. Резко замолк, будто язык у него отобрало. Все обернулись. — Так, — произнёс хозяин дома, сдавленно. — Это нехорошо. В чём дело? Он не отвечал. Просто стоял, сжавшись, словно ожидал, что в любую секунду стекло перед ним треснет. Молчание будто бы потяжелело, спрессовалось, стало липким. — Эй, чего ты там... — начал было Евгений и, не дождавшись ответа, подошёл к мужчине. Заглянул в окно. И замер. Во дворе, под тускло мигающим фонарём, лежала отрубленная голова. Волосы в беспорядке, рот полуоткрыт. Глаза закатились, как будто даже в смерти не смогли ничего понять. Грязная курьерская форма на теле, едва видном в тени, всё ещё несла на себе фирменный логотип службы доставки. Слишком узнаваемый. — Это… это ведь он? — хрипло спросил Евгений. — Курьер, — почти шепотом подтвердил хозяин, ступив рядом. — Тот парень. Ему, может, восемнадцать только стукнуло. Пожелал нам хорошего вечера… Он осёкся. Что-то в голосе оборвалось. Вдруг всё, вся защита, которую он носил на себе последние недели — острое недоверие, холодная рассудительность, замкнутая решимость — всё это треснуло. Его плечи опустились, как будто груз вины или страха лег ему прямо между лопаток. — Нехватало нам ещё и маньяков, — тихо сказал он. — Беру свои слова назад, — заговорил высокий мужчина, и в его голосе не было ни шутки, ни бравады. Только сухое, ломкое осознание. — Нам пиздец. Снаружи было по-прежнему тихо. Только фонарь мерцал, будто мигал в агонии. А кровь от шеи курьера уже растеклась по асфальту тёмным пятном, впитываясь в землю, в эту реальность, в которой, казалось, каждый день вытеснял прежний ужас новым, ещё более чудовищным.