<...>

      Демонов принято бояться. О них пишут сказки, используют их образы для запугивания детей, задабривают "хороших" духов, чтобы защититься от "злых". Никто не задаётся вопросом, о чём думает сам демон. Ибо, в большинстве случаев, ответ напрашивается сам: как бы убить ещё больше, как бы сильнее навредить невинным душам и в очередной раз вкусить страха и отчаяния.       Никто не предполагает, что демон может о чём-то сожалеть.       А что, если всё же спросить одного из них? Жалел ли он когда-нибудь о десятке деревень, оставивших своё имя теперь лишь в свитках истории, да на устах сплетников-пугателей? Жалел ли о том, что отнимает жизни других ради собственных целей? И о том, что не может этому противостоять?       Жалел ли он? Да. Но... И нет тоже. Хада Джин не занимался бы ничем из этого, если бы ему были присущи эпизоды совестливых истерик, по итогу которых преступник готов сам сдаться в когти правосудия, лишь бы более никому не навредить. Это – не про него. Ему не было дела до чувств отдельных людей – очередной сиротки или старушки, на глазах которой погибло всё продолжение рода. Ему не было дела и до общественных моралей... И всё же, за холодной жестокостью скрывалось, пусть и заметное только для него самого, сожаление. Искусство убивало его, но не так, как он сам лишал жизни других, – это была медленная, мучительная пытка, стирающая грани рассудка всё сильнее с каждым новым днём. Не нужно было быть шаманом, чтобы сказать, что подобное ремесло в конечном счёте погубит Виртуоза. Но снова и снова он, теряя любое здравомыслие от этой невыносимой жажды творить, возвращался к ножу с высеченными рунами и пронзал им свою новую жертву, заставляя магию преображать её тело, ломая его под стать новой идее Художника.       Ничего не помогало утолить этот голод, это мерзкое чувство нетерпения, не дающее ни спать, ни есть, ни даже думать – словно чесался сам мозг, разрываемый набросками новых сцен. И, если поначалу Джин как-то справлялся, изрисовывая холст за холстом, изводя себя тренировками и расчёсывая запястья до кровавых корок от нервного тремора, через почти целый год взаперти в Тууле эти мысли окончательно настигли его больной рассудок.       Ему необходимо творить. Это – его мастерство. И оно же – его проклятие. <...>       — Твои картины... Всё смелей, — заметил учитель рисования, с лёгким удивлением оглядывая новый холст Хады. Тот же лишь вертел в руках кусочек угля, ожидая продолжения заключения наставления, — Техника становится лучше много быстрее, чем я привык видеть. Но... — он снова посмотрел в сторону, как и чуть ранее, — В натюрморте не было красного подтона.       Джин вдруг резковато взглянул туда же, куда был повёрнут наставник. Натюрморт?.. Он и забыл, что эта несуразная композиция из замудрённого чайного сервиза и венка из паучьих лилий вообще присутствовала в поле зрения. Взгляд вновь опустился на картину – на той едва были заметны оговорённые вещицы. Алые тени вились и окутывали керамические изделия жуткой дымкой, а цветы, размещённые изначально дабы оттенить передний план, стали центром – яркие, светящиеся в общей тьме рисунка. Подобное исполнение навевало... Ассоциации. Будто сервиз здесь олицетворял нечто... Другое. Живое. Дышащее ещё, но находящееся на грани смерти. И вот-вот готовящееся её встретить.       — В картине художника всегда можно увидеть отголосок его души. Что беспокоит твою? — Учитель Юдзы наконец отвлёкся, рассматривая теперь лицо заключённого. То казалось всё таким же нечитаемым, неуместно беспристрастным – лишь маска.       Услышав прямой вопрос, Джин заговорил:       — Должно быть, я слишком увлёкся цветами. Моя извечная слабость, — он сдержанно улыбнулся. Уголёк меж пальцами треснул и рассыпался на две части, оставив после себя чёрную пыль. Хада сложил теперь уже два кусочка рядом с палитрой и отряхнул руки от грязи, — Прошу прощения за невнимательность. Я исправлю картину.       — Не стоит, — отозвался учитель, для убедительности проведя рукой в воздухе, — Я знаю, что ты способен перенести мир на холст в первозданном виде. Увидеть твои... Настоящие идеи бывает интересно.       На старом лице появилась снисходительная улыбка. Настоящие идеи? О, нет, этот дилетант ничего не смыслит в его идеях. Разум пестрил сценами, действительно великолепными композициями, которые Джин мог бы создать. Никакого холста, никаких красок и никаких художеств здесь не окажется достаточно – его шедевры в сотни раз превосходят эту посредственность! Увидеть их – блаженство, невероятная удача, о которой зритель способен только задумываться в своих самых потаённых кошмарах, с ужасом представляя, как был бы ошарашен. Виртуоз – он не смеет держать этот талант вдали от глаз, желающих его узреть; он должен, нет, обязан воплощать его в жизнь!..       Корка на запястье снова отошла, доставляя тянущую, но острую боль. Пальцев дотронулась тёплая липкая субстанция – Джин поспешно спрятал руки за спиной, кланяясь учителю в благодарность за отсутствие выговора. Тот снова улыбнулся и продолжил оглядывать его картину, а затем и вовсе помахал рукой, будто отгоняя ученика, как мушку:       — Мы чуть задержались. Передай мастеру Джиё, что я приношу свои извинения. Если у тебя появятся проблемы, скажи – я всё улажу, — он лишь коротко обернулся на ученика, больше заинтересованный его работой. А тот только выдохнул с лёгким облегчением и пошёл прочь из сада в сторону внутреннего двора.       Одна рука за спиной с силой сжимала другую, кровоточащую, едва не заставляя ту хрустеть. Но, даже несмотря на общее, всё же чуть заметное, напряжение, Хада никак не обнажал своего состояния – ровная спина, размеренный, пусть и скорый, шаг, нечитаемое выражение и поклон по всем правилам, кой он исполнил, пройдя наконец на укрытую стенами площадку, где проходили тренировки. Статный, серьёзный мужчина с хмурым строгим взглядом оторвался от наблюдения за другими заключёнными, что ровными рядами бегали по периметру двора, чтобы оглядеть опоздавшего сверху-вниз.       — Хада Джин. Второе опоздание за месяц. Ты грезишь о наказании? — стальной тон, какому перечить не решатся многие. Однако, пауза подсказала – ответа всё же ждут.       — Учитель Юдзы задержал меня на уроке рисования и приносит свои извинения, — он не прекращал поклона, будто бы ему и впрямь было стыдно.       Мастер оглядел его внимательно и, заметив алое пятнышко на рукаве, грубо схватил за запястье, едва не заставив потерять равновесие. Джин рефлекторно поднял взгляд на него, пытаясь руку вытянуть, но быстро прекратил сопротивление, опомнившись. Чужой взгляд, мелькнув до этого злостью и готовностью силой выпытывать ответы, смягчился, заметив ранки на коже – кровь была его, а не... Чужая.       — Откуда это? — он подержал чужую руку ещё немного, изучая повреждения, а затем ослабил хватку, от чего заключённый тут же вытянул её и снова спрятал обе за спиной.       — Уронил холст. Должно быть, содрал кожу, — ложь, которую не проверить. Да и на лице не показалось ни единого характерного признака – только общая лёгкая-лёгкая нервозность, сильнее всего заметная в треморе кистей. Мастер выдохнул и отвернулся от преступника.       — Присоединяйся к разминке. Я позову помощницу лекаря.       Джин снова поклонился и, дождавшись общей кучи, пристроился к пробежке позади. Физическая активность отвлекала намного лучше, чем музыка или картины. К тому же, здесь обучали искусству боя, пусть и не углубленно – в целях всеобщей безопасности. Подобные уроки воспитывали смирение и покладистость у одних, позволяли выпустить пар другим и лишний раз напоминали о серьёзности собственного положения третьим – всё же за проступки часто наказывали именно мастера боевых искусств, обладающие необходимой силой. От того и страх перед их личностями.       В моменты, подобные нынешнему, тренировки были единственным, что позволяло успокоиться. Каким бы состояние Хады не было, после занятия всегда ощущалась усталость и чувство некоторой законченности. Почти вся нервозность и напряжение выливались в безопасные упражнения, спасающие как окружающих, так и самого Хаду от того, что он мог бы сделать в иных обстоятельствах.       А ведь... Мысли об этом преследовали его. Заманить какую-нибудь простую, никому не известную служанку или забытого всеми заключённого в отдалённое тихое место, где их никто не найдёт... Нет-нет. Тюрьма есть тюрьма, неважно, что он мог бы обвести вокруг пальца охранников, подстроить алиби и сыграть опосля полное неведение на любом допросе – пресловутое детское "нельзя" и точка. Он итак достаточно испортил свою жизнь, потакая своей жажде.       В конце концов, быть может, всё же... Возможно от неё избавиться? Из стен Туулы ему уже всё равно не выйти. Он не сможет вновь предстать перед миром величайшим мастером своего дела, тем единственным, кто способен нести это искусство в свет.       Вот только... Чем хуже становилось ему, чем больше сил требовало заставить себя себя бросать идеи витиеватых планов убийств и тем глупее казались предыдущие размышления. Тем сложнее было противиться жажде.       Был ли у этого терпения конец? Какой-то край, перейти который значило бы... Потерять контроль?       Как назло, сегодня привычно вымотаться не вышло – мало того, что Джин пришёл с опозданием, так ещё и в середине занятия его подозвал к себе мастер Джиё, следом указав на поляну поодаль, где виднелась занятая неясно чем небольшая фигурка ученицы лекаря. Хада скрыл собственное раздражение от невозможности избавиться от навязчивых мыслей единственно хоть сколь-нибудь рабочим методом и направился к девице.       Какая ирония.       — Ах, доброго дня, — хрупкая девушка с несимметричным пробором в русых волосах, подвязанных аккуратно, но слишком скоро для безупречного результата, светло-серыми глазами и интересным ликом обернулась к преступнику, сложив руки перед собой. Но затем опешила, увидев его смутно-знакомое лицо, — Каковы... Жалобы? Кажется, у вас должны были быть оцарапаны запястья?.. Быть может, вопрос глупый, но мы ведь... Не встречались раньше?       Хада ответил не сразу.       Лилии...       Лилии, лилии, лилии – всё, что он только мог видеть. Прекрасные бутоны, восходящие из её маленького тела, окутывающие её на своих стеблях и возвышающие над землёй, как легчайшее перо молодой ласточки. Ах, эта картина! Вся её невинность, подчёркнутая белоснежными лепестками, вся нежность и юная красота – великолепие, обрамлённое дерзким, тяжёлым алым оттенком венозной крови. Наивность, отягощённая вульгарностью жестокости, что оттенила бы те редкие острые черты мудрой дамы, которые в ней можно было подметить иногда. Взять все её секреты и выставить напоказ – разломать грудную клетку напополам и вывернуть рёбра как лепестки расцвётшего лотоса. Опорочить, развратить и исполнить в самом жестоком смысле её искреннее желание открыть сердце каждому и помочь всем, независимо от положения.       Ох, эта необрамлённая заготовка... Она была бы... Стала бы...       — Постойте... Что Вы такое делаете?! — тихий сладкий голос, полный обеспокоенности и возмущения, едва донёсся до сознания Виртуоза. Он смутно понял, что дрожит. К тому же, совсем не почувствовал, как вновь сорвал корку с запястья – из растерзанных ран заструился тонкий алый ручеёк, огибающий ладонь и капельками собирающийся в лужицу под ногами.       К чему это идиотское... Сопр-рот-ти-вление? Каким же бр-редом он занимается...       Теперь уже не просто служанка, но ученица целителя, девушка ахнула и быстро вытащила из своей сумочки бинт, затем схватив более здоровую руку мужчины. Её ладонь даже не сумела полностью обхватить чужое запястье, но она всё равно потянула то на себя, с ранее невиданной Демону настойчивостью требуя прекратить самоистязание и принять помощь. Ещё одна черта взрослой женщины на нежном лице, от лицезрения которой голова закружилась.       Секунда. Та, которую когда-то давно Джин сумел уловить и отступил раньше, чем случилось бы непоправимое. Та, которую теперь просто не увидел за плотным туманом, накрывшим его рассудок.       Сама судьба благоволит искусству. Неужели он смеет ей отказывать?       Его пальцы зеркально замкнулись на её запястье, грубо, резко и болезненно – она обернулась, попытавшись вытянуть руку, снова в возмущённом жесте поднимая взгляд на знакомое лицо, но... Как она могла забыть его? В один миг выражение её лица сменило десяток эмоций: удивление, сомнение, осознание истоков этого странного чувства дежавю, что преследовало её, когда она оглядывала преступника, и страх. Паника, захватившая её с ног до головы, когда она вспомнила, откуда знала этого мужчину. Ужас, когда осмыслила, кто перед ней. И отчаяние, когда поняла, что выхода из этой ловушки нет.       Незримые стрелки шагнули за ещё одну короткую отметку на циферблате меж минутами. Миг – и раздался глухой удар. Его жертва успела лишь коротко вскрикнуть, перед тем, как звук оборвался хрипами – Джин повалил её на траву и сжал тонкую шею, лишь чудом не сломав её сразу. Девушка отбивалась, царапалась, пыталась закричать или хотя бы вздохнуть, но всё было тщетно. Перед нежными глазами застыло выражение жестокого ликования, безумной, больной радости. Золотой Демон скалился, упиваясь тем, как бедная девица барахталась, цепляясь за жизнь. Как на её лице красочно отпечатывалось осознание собственной глупости, как легко можно было прочесть разочарование. Розовые очки разбились осколками внутрь, но зрение ей больше не понадобится, ведь скоро она наконец станет прекрасной.       Каким же он был глупцом, оттягивая этот великолепный миг!       ...Но Джин так и не увидел, как её глаза закатились, не увидел, как ослабло тело, сдавшись – только почувствовал, как вокруг собственной шеи вдруг появился чей-то сгиб локтя, а в следующее мгновение его опрокинули на землю, тут же уткнув лицом в пыль и заломав руки. Сознание прояснилось сразу же.       Что он натворил?       —...Хуа! Хуа, ты в порядке?! — к девушке подбежал ещё один мастер, много моложе, чем большинство. Он помог ей подняться и мягко поддерживал за плечи. Её же взгляд... Был устремлён куда-то мимо.       — Это нарушение всех правил! Нападение!       Джин потерял контроль. Всего на мгновение, но... Пошёл на поводу собственных идей. В подобном месте, в подобное время и с подобной личностью, что вдруг перевоплотилась из служанки в настоящего лекаря. Ему... Конец. Худшего сценария быть просто не могло.       Давление, прижимающее до того к земле со спины, исчезло, а заместо этого Хаду резко подняли на колени, заставив встретится взглядом с разгневанным выражением мастера Джиё. Он молча смотрел сверху-вниз, кривя лицо в разочаровании и злости.       — Это недопустимо! Нападение на лекаря! На девушку! Мастер Джиё, это попытка убийства! — молодой мастер бросался словами, всё ещё поддерживая мученицу, — Она не могла его вывести, это же Хуа! Такое нельзя спускать с рук! Это же... Да это... Что за чудовище нападает на врачевателей?!       — Хада Джин, — ответил сквозь зубы Джиё, важно складывая руки за спиной, — Демон во плоти.       Названный опустил взгляд. Да, он демон. Чудовище, жаждущее отнимать жизни и наслаждающееся чужой болью. Всё его существо идеально выстроено для создания картин самим роком, сему нет никакого смысла сопротивляться, теперь это очевиднее, чем когда-либо. Такое противостояние подобно попытке задушить себя задерживанием дыхания – судорожный вдох, ведомый инстинктами, неизбежен, как ни старайся. Его мысли и желания не имеют никакого веса перед этим.       Но, всё же, Демонам тоже бывает жаль.       — Ведите его к столбу. Я лично исполню наказание, — в его тоне, и до того всегда строгом и суровом, не осталось и намёка на благосклонность. Умалчивание приговора – тоже плохой для преступника знак.       Пара охранников, до того лишь державших Джина под руки, теперь снова дёрнули его, заставив подняться на ноги. Запястья связаны за спиной – не сбежать, да и... Не смог бы он пробиться через защиту тюрьмы. А потому лишь шёл, терпя грубые подталкивания и пристальные взгляды. Какое... Разочарование. И он ведь даже не убил. В сухом остатке.       Участок для публичных наказаний, очевидно, был прекрасно виден практически со всей площадки, хотя и ютился поодаль от основного периметра. Столб с насечками и каменная плитка вокруг, выделяющая его из общего окружения двора. Место, плотно ассоциирующееся с болью и лишний раз напоминающее всем проходящим мимо о правилах тюрьмы, нарушение которых было наказуемо. Вот только наказания эти давались зачастую индивидуально.       — Хада Джин, ты напал на ученицу лекаря. Каковы твои оправдания? — Джин услышал стальной голос Джиё, пока охранник снимал с него свободную рубашку и привязывал чуть дрожащие руки к столбу.       Ответа не последовало. Он не был нужен.       — Хм, — надменный выдох. Послышалось какое-то шуршание – краем глаза можно было заметить, как вокруг опасливо собрались зрители, коих поспешно отгоняли охранники. Джин закрыл глаза, после и вовсе зажмурился, равняя дыхание, — Ты знаешь, я сторонник исправления, — мастер понизил голос, оказавшись вдруг ближе, — Но, видно, всё же существуют те, кто физически не способен измениться.       Публику увели. Приговор прозвучал. Его убьют или... Заставят от этом молить.       Тело вновь задрожало, но теперь лишь от страха. Перед болью, которую он всецело заслужил, перед смертью, которая стала бы милосердием со стороны палача, силу коего Джин представлял себе во всех красках, перед... Тишиной, не прерываемой никем. Сохранившейся до тех пор, пока в ней не прозвучал свист разорванного воздуха, заставивший преступника вздрогнуть и в панике сжаться. Ложная тревога – мастер лишь пробовал свой инструмент. Но следующий звук уже оказался настоящим – сразу вслед раздался хлёсткий тяжёлый удар кнутом.       Больно.       Как же, чёрт его дери, больно. Спину рассекла глубокая рана, разорвавшая кожу и мышцы, тут же выбившая искры из глаз. Джин задохнулся криком, так и не издав в итоге ничего, кроме сиплого рваного выдоха. Выстраиваемая годами маска рассыпалась, как старая хрустальная ваза, – нечто, похожее на агонию, разлилось по телу, заставив впиться ногтями в верёвку и сжать челюсть едва не до хруста зубов. Горящая, острая боль заполнила рассудок от и до, как единственное, что он был способен теперь ощущать.       Казалось, хуже быть не может, но раздался новый удар. Хада всё же вскрикнул, хотя звук и перетёк почти сразу в тихий дрожащий стон. Его трясло, водило из стороны в сторону, голову заполнила сплошная паника. Ведь это не конец. Это не прекратится. Это – всё, что он будет ощущать до самого столь скорого конца, и оно – а в этом он теперь убедился – станет только хуже.       По шее сбежала солёная дорожка, то ли пота, то ли собравшихся наконец в пару капель слёз, но Джин этого не заметил. Он прерывисто дышал и жалел всем своим существом обо всём, что попадалось на ум – о том, что сорвался, о том, что вообще сдерживал себя, а не исполнил один из заумных планов, о том, что Юсана тогда остановил мастер Кусё. Умри он от его клинка, всё кончилось бы быстро.       Очередной удар лёг поперёк двух прошлых, заставив снова закричать, но мужчина подавился этим звуком. Из глотки вырвался вой, слабый, сиплый – он держался за проклятый столб перед собой, вжимаясь в него в попытке отползти подальше от нещадных ударов.       Невыносимо больно. Он... Он просто не протянет долго. Он уже едва понимает, где находится и кем является.       Но пришла ещё одна вспышка, заведомо сильнее прошлых. Джин не задумывался, какая она по счёту. Только молился всем богам, которых знал, чтобы это закончилось и выл сильнее от каждого собственного неконтролируемого движения. Как же... Больно... Он ведь... Хотя бы делал это красиво и... Быстро...       — Джиё! Какого чёрта здесь происходит?! — Хада не слышал слов, только лелеял образовавшуюся паузу, в которую боль не становилась сильнее от новых ударов.       — То, что должно было произойти сразу. Демона невозможно исправить, он бесчеловечен! — крик, прерывающий новый, — Его давно нужно было убить.       — Ты в своём уме?! Что за самосуд?! Сейчас же развяжите его!       — Этот ублюдок заплатит за всё, что натворил, — гнев переполнял вечно строгий голос, — Он напал на лекаря, какие ещё нужны доказательства? В этом чудовище нет злых духов, он сам один сплошной дьявол!       Последовала пауза. Затем шаги, остановившиеся недалеко от Хады, что жадно хватал воздух, пытаясь надышаться перед смертью. А после и новые возмущённые возгласы, громче из-за уменьшегося расстояния:       — Ты привёл сюда Хуа? Её?! Твою мать, Джиё, что только было в твоей голове?! Разве я не распорядился, чтобы она и близко к нему не подходила?       — Какая разница, Юдзы? Не напади он на неё, напал бы на другого. Таких тварей нельзя вылечить, он не заслуживает этого!       — Не тебе это решать, — металл, отразившийся в голосе, заставил замолчать всех, кроме одного, — Сейчас же развяжите его.       — Стоять! Он никуда не уйдёт, Юдзы, я-       — Господин Юдзы, — резко прервал его старец, — Это приказ.       Верёвки на руках ослабли. Джину не позволили сползти на землю, сразу подхватив под руки и заставив встать. Ноги... Не слушались. Он вообще слабо контролировал своё тело, не в силах осознать, что происходит. Жив. Всё ещё жив. Но облегчение едва ощущалось – каждое движение доставляло острую боль, от которой хотелось скулить. И всё же... Жив. Неужели... Всё закончилось?       Его повели куда-то прочь со двора, назад в здание тюрьмы. Учитель Юдзы шёл впереди, не оглядываясь, но, видно, выглядя достаточно грозно, чтобы редкие служанки, проходящие мимо, спешно извинялись и отходили с пути. Преступник за дорогой не следил. Все силы уходили на ходьбу и попытки сложить осколки маски в нечто на неё похожее. Да, жив. А, значит, всё ещё обязан играть свою роль. Хранить свои секреты и мириться с положением, в кое его загнали обстоятельства.       В какой-то момент запахло травами. После – окружение поменялось и грубая хватка охраны исчезла. Руки снова связали, на этот раз – спереди, тугим узлом, не обратив внимания на повреждённые запястья, но эта боль попросту потерялась на фоне остальной.       — Ты останешься здесь на несколько дней, — перед Джином, кой уже успел сесть на койку, не шибко способный подолгу прямо стоять, появился учитель Юдзы, — После вернёшься к распорядку с некоторыми оговорками.       Старец оглядел его сурово и вздохнул. Демон выглядел намного меньше, чем обычно. Подрагивающие плечи, почти высохшая влага на лице, кровь, окрасившая бока и руки... И всё тот же неукротимый тремор в кистях. Его почти было жаль. Почти.       — Почему ты напал на ученицу? — голос вдруг стал мягче. Юдзы шагнул ближе и пригнулся, готовый выслушать. Конечно он решит спросить сразу, пока настоящая сущность Демона ещё виднеется за маской, пока он оглушён и может проговориться, почувствовав вдруг себя в безопасности, — Наказание ты уже стерпел, нового не будет.       Его руки опустились на узел верёвки, парой движений избавляясь от него и завязывая новый, слабее, не сжимающий до лёгкого онемения. Джин сдавленно закашлялся, опустив голову. Впрочем, так показалось со стороны – его совсем невесёлую нервную улыбку скрыли тени.       — Ты ведь сделал это не в ясном уме, да? Ты... Слишком умён, чтобы так сглупить.       Хотелось засмеяться. Истерически, без толики радости – зайтись безумным хохотом и вырвать пару клоков волос. Человек, самолично принявший его в эти стены, играл перед ним мягкую заботу. И для чего? Зачем? Помочь?       Джин неровно выдохнул. Поднял обе руки, закрыв ими своё лицо и тихо взвыв от новой волны боли, вызванной движением лопаток. Молчание... Слишком двоякий ответ, но, может, учитель сам найдёт себе правильный. Во всяком случае, смеяться в лицо тому, кто великолушно выдернул преступника со смертного одра – идея ужасная. Хватит на сегодня таких. Одна – уже перебор.       В ответ на паузу вновь раздался выдох, заметно более напряжённый.       — Тебе не обязательно отвечать сейчас. Я зайду позже, когда тебе станет лучше.       Он понял, что не услышит ответа. А Джин знал, что Юдзы это понял. Реплика, полная фарса, но, видно, воспринятая учителем, как необходимая. Постояв ещё секунд десять, он, наконец, развернулся и подозвал лекаря, что-то начав ему объяснять. А демон... Демон лишь испустил едва слышный стон, оставляя на щеках тонкие красные полосочки от перенапряжённых пальцев.       Как же, мать его, больно.